Лия

Гроза пугала, а вьюга завывала печальную мелодию. Альбомные листы сами по себе перелистывались, показывая снова и снова творения Паши. Луна в эту ночь светила ярче солнца в июльский день. Только Вела все не было. Время давно перевалило за час ночи, но его до сих пор не было. Мне было жизненно необходимо его присутствие. Однако сердце подсказывало, что что-то случилось. И случилось что-то явно не хорошее. Он обещал вернуться быстро, но прошло довольно много времени. Я уже совсем головой двинулась...

Меня злило то, что позвонить ему не было возможности. Мы так и не обменялись контактами, хотя уже надо бы! Сеть не ловила, и телефон в один миг стал бесполезной вещью. В окно смотреть не хотелось, обстановка стремительно ухудшалась. Огромные капли дождя долбили по окну, и мне казалось, что еще чуть-чуть и оно треснет. Однако ничего не происходило. Это просто мои глупые фантазии. Прикрыв за собой дверь, я пошла прямо по коридору, в сторону кухни. Может, чай поможет успокоиться?

Нажав на кнопку электрического чайника, я села на стул, невольно приглядевшись к фотографиям на холодильнике. Странно, я их раньше не замечала. Я и до этого ничего не замечала вокруг. Мне было всегда наплевать. Даже на себя. Жила в свое удовольствие, получала нескончаемый кайф. Как говорится, до определенного момента. И в моей голове вспомнились фрагменты из прошлого, которые я так отчаянно пыталась забыть. На глазах выступили проклятые слезы, двумя руками схватилась за свои волосы и заревела навзрыд.

Мое дыхание участилось, пальцы на ногах и руках заледенели. В горле застучало сердце, отчего моя паника только накалялась. Перед глазами размытый пол, а щеки мокрые и влажные от горячих слез. Вот чего я боялась больше всего: истерика. Я знала, что она начнется именно сегодня. Думала, что еще с утра, в прохладной воде начнется приступ, но, к счастью, нет. Что сейчас со мной? Что случилось? В голове ужасные фрагменты из прошлого...

... Ледяной металл впился в кожу — это последнее, что я запомнила перед темнотой. Секунда, в которой смешались рев питбайка и глухой рокот грузовика. В тот день тоже лил дождь, было скользко. По новостям предупреждали быть всем осторожными и бдительными. Визг тормозов по асфальту разрезал воздух, а следом — тот самый удар, который не просто слышишь, чувствуешь костями. Меня выбросило из седла. Я помню, как задела бортом какую-то машину, но боли не было — только оглушающая пустота.

Приземление на грязный бетон выбило из легких остаток кислорода. Слава богу, шлем принял основной удар на себя, сохранив разум, но лишив возможности дышать. Свернувшись в позе эмбриона, я пыталась выдавить из себя хотя бы стон, но грудь будто сковало стальным обручем. В глазах поплыли черные пятна, а по щекам, под визор, покатилось что- то горячее. Слезы. Они текли сами по себе — не столько физической муки, сколько от ужаса и сознания: «Все. Это конец».

Вокруг завыли клаксоны — водители, застрявшие в мгновенно выросшей пробке, возмущались задержке, даже не подозревая, что в нескольких метрах от них гаснет жизнь. Мужчина, с которым мы столкнулись, подбежал самый первый. Когда он поднял меня на руки, я увидела через стекло шлема его лицо — искаженное, побелевшее от страха. Я видела, как люди на остановке в ужасе отшатнулись, когда он нес меня мимо. Моя голова безвольно болталась, а все, что было ниже пояса, просто перестало существовать.

Тогда я наивно списала это на шок. Потом была темнота. Рваный вдох и провал. Я хотела бы остаться в той темноте... Когда я очнулась в больничной палате, реальность оказалась страшнее смерти. Врачи говорили, что я чудом выжила, а на следующий день твердили нам другое: что я останусь инвалидом на всю жизнь и никогда не смогу ходить. Я неделями рыдала в подушку, умоляя маму «избавиться» от меня, не мучиться, отпустить. Мама не отвечала. Она просто закрывала глаза и плакала, уткнувшись в плечо отца. Именно отец тогда стал моей опорой. Не знаю как, но он заставил меня верить, что я смогу быть сильной.

Все эти пять лет они вкладывали каждую копейку и все силы в мое восстановление, пока я продолжала думать считать это бессмысленным. Они запретили мне даже приближаться к мотоциклам. Никакого открытого транспорта, кроме автомобиля с личным водителем. Это был главный запрет после того, когда у меня получилось сделать «первые шаги», после долгой реабилитации. И все эти пять лет я бредила ночной трассой и адреналином в легких... Но сейчас, глядя на шрамы, я чувствую лишь холод. Я больше не хочу страдать дважды.

В дверь постучали три раза, настойчиво и грубо. Сорвавшись с места, я чуть не наступила на хвост Биника. Перепрыгнув с ноги на ногу, едва удержала равновесие. Повернув замок дважды, открываю дверь. Передо мной промокший до нитки Вел, ноги его ослабели, а лицо бледное, как школьный мел. Ужаснувшись от его внешнего вида, кладу тяжелую руку себе на шею, а второй рукой придерживаю за талию. Вел почти всем своим весом оперся на меня. Трясущимися ногами, я медленно веду его к дивану. Паша падает лицом мягкий матрас и стонет от боли. Я пугаюсь и тут же пытаюсь перевернуть его на спину.

Он едва приоткрывает глаза, вглядывается в меня и улыбается. А на моих глазах опять выступили слезы, но на этот раз я смахиваю из тыльной стороной руки. Тело охватывает сильная дрожь, слова застревают в горле, а мой мозг не до конца понимает, что происходит. В этой всей суматохе закрываю глаза, пытаясь успокоиться. Я должна держать себя в руках. Все будет в порядке, Лия! Просто успокойся...

До моего лица дотрагиваются теплые пальцы Вела. Открыв широко глаза, пытаюсь приглядеться к его лицу в темноте. Подушечкой большего пальца стирает только что скатившуюся слезу. На его глазах тоже выступили слезы, и в темноте они блестели так ярко, что мое сердце сжалось от терзающей внутри досады. Свободной рукой достает откуда-то пышную алую розу. Аккуратно протягивает мне, закусив нижнюю губу. Бережно забираю цветок из его рук, внимательно разглядывая ее.

— Где ты взял розу, Леснов? И где ты, мать твою, был? Почему вернулся в таком состоянии? Костяшки разбиты... ты дрался, придурок?! — тараторю я себе под нос, пытаясь трезво соображать. — Не плачь, девочка моя, — шепчет он хриплым голосом. — Я в полном порядке. Просто... кое-что случилось, отчего мне жесть как хреново. — Что у тебя болит? Как мне помочь? Может, в скорую позвонить? Ты только скажи мне, прошу... — Не переживай ты так, Лиля, — нежно проговорил он, прикрывая глаза. — Со мной все хорошо, а ты как? Ты опечалена чем-то? — Да я за тебя переживала, идиот! — закричала я, и в порыве злости налетела на него, крепко обвив его шею двумя руками.

Забравшись к нему на диван, он крепко сжал меня в своих объятьях. От него пахло всякими пряностями и проливным дождем. Мокрые волосы и одежда, влажные щеки. Но не только от дождя, а от слез тоже. Когда я могла часами рыдать навзрыд, — громко, эмоционально и звонко, то он напротив, делал это почти бесшумно. Изредка шмыгнув носом, чтобы я не видела его слабости. Как же не терпелось узнать, что случилось в этот вечер с Пашей, но, видимо, узнаю я об этом не скоро. Тело Вела приятно согревало. Не заметив, как усталость приближалась ко мне, я заснула стремительно быстро.

В эту ночь я не спала спокойно. Мне снились дурные сны, в которых мы ссоримся с Пашей. Это предупреждение перед начинающимся штормом? Бред! Полный бред...