Ну весилуха

Они вернулись к палатке, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая снег в розовато-золотые тона. Ваня немедленно занялся костром — он вообще любил возиться с огнём, и делал это с какой-то первобытной, мальчишеской радостью. Марк помогал ему, молча подтаскивая ветки и укладывая их аккуратным шалашиком, а Баварка расстилала на снегу припасённые пледы — один, второй, третий — и раскладывала на них нехитрое угощение.

Мята, едва добравшись до лагеря, тут же нырнула в палатку и вылезла оттуда с гитарой:

— КОК, лови!

КОК поймал инструмент, расчехлил, пробежался пальцами по струнам. Гитара немного расстроилась на морозе, пришлось подкрутить колки. Лёша сидел рядом на поваленном бревне, которое кто-то из них (кажется, Ваня) прикатил к костру вместо скамейки, и просто смотрел. Смотрел на КОКа — на его сосредоточенное лицо, на длинные пальцы, перебирающие струны, на пар от дыхания, смешивающийся с дымом костра.

— Что сыграть? — спросил КОК, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что-нибудь зимнее, — тут же отозвалась Мята. — И чтобы про любовь. И чтобы грустно, но не очень.

— Ты слишком много хочешь от одной песни, — заметил Марк.

— А ты играй, — парировала Мята. — Всё равно у тебя все песни про любовь.

КОК усмехнулся и начал перебирать аккорды — тихо, неуверенно, словно пробуя мелодию на вкус. А потом запел. Это была старая песня, которую Лёша никогда раньше не слышал, — о зимней дороге, о долгой разлуке и о том, как двое обещают друг другу встретиться, даже если весь мир будет против. Голос у КОКа был негромкий, чуть хрипловатый, но удивительно искренний. Он пел, глядя в огонь, а Лёша смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает ком.

Когда песня закончилась, на поляне повисла тишина. Даже Мята молчала — только подбросила в костёр еловую ветку, которая тут же вспыхнула и затрещала, разбрасывая искры.

— Это ты сам написал? — спросила Баварка тихо.

КОК кивнул, всё ещё не поднимая головы.

— Про нас с Лёшей, — сказал он. — Ну, то есть... тогда ещё не про нас. Я написал это год назад, когда мы только начали общаться. Когда я ещё не знал, приедет ли он вообще.

Лёша ничего не сказал. Он просто встал, подошёл к КОКу и сел рядом с ним на бревно, плечом к плечу. И взял его за руку — прямо поверх гитары, поверх струн, которые ещё дрожали от последнего аккорда. КОК повернул голову, встретился с ним взглядом, и в его серых глазах стояли слёзы — светлые, прозрачные, как тающий снег.

— Приехал, — сказал Лёша одними губами.

— Приехал, — эхом отозвался КОК.

Мята, наблюдавшая за ними, вдруг шмыгнула носом и отвернулась, делая вид, что ей что-то попало в глаз. Баварка протянула ей маршмэллоу — без слов, просто вложила в ладонь. Ваня, который до этого момента сидел тихо, как мышь, вдруг громко сказал:

— А давайте испечём картошку! В углях. Я видел, как это делается. Надо просто закопать и ждать.

— У нас нет картошки, — резонно заметил Марк.

— У меня есть, — Ваня извлёк из своего бездонного рюкзака несколько крупных клубней, завёрнутых в газету. — Я всегда беру с собой картошку. На всякий случай.

— Ты гений, — сказала Мята. — Я тебя обожаю.

Ваня зарделся и принялся деловито закапывать картошку в горячие угли, пока Марк давал ему указания, которые Ваня игнорировал с большим энтузиазмом. Баварка разливала по кружкам чай — уже чуть остывший, но всё ещё тёплый. Мята, отобрав у КОКа гитару, пыталась подобрать какую-то мелодию и фальшивила так отчаянно, что даже птицы, если бы они здесь были, улетели бы прочь.

А Лёша и КОК сидели рядом, на бревне, и смотрели на огонь. Пальцы их были переплетены. Никто им не мешал. Никто не подкалывал. Даже Мята, чей язык обычно не знал пощады, сегодня была на удивление тактичной — только раз, проходя мимо, легонько потрепала КОКа по плечу и сказала: «Хорошая песня, правда».

Когда стемнело окончательно и небо над лесом вызвездило так, как бывает только в глухую зимнюю ночь вдали от города, они все собрались вокруг костра. Картошка испеклась на славу — обугленная снаружи, рассыпчатая и сладкая внутри. Её ели прямо руками, обжигаясь, смеясь, перебрасываясь ничего не значащими, но удивительно тёплыми фразами. А потом Марк вдруг сказал:

— Смотрите. Северное сияние.

И все замерли.

Там, над верхушками елей, в чёрном бархате неба, разгоралось что-то невероятное. Зелёные и розовые сполохи текли медленно, как река, переливаясь, меняя форму — то лента, то корона, то парус. Они были призрачными и живыми одновременно, и от них невозможно было оторвать взгляд.

— Никогда не видел, — прошептал Лёша.

— Оно редко здесь бывает, — так же шёпотом ответил КОК. — Говорят, на удачу. Говорят, если загадать под него желание — сбудется.

— Я уже загадал, — сказал Лёша, не отрывая глаз от неба.

— Я тоже, — ответил КОК.

Они не говорили, что именно загадали. Но оба знали.

Поздно ночью, когда костёр прогорел до углей, а разговоры стали тихими и ленивыми, компания начала расходиться. Мята, Баварка, Ваня и Марк собрались идти обратно в городок — до темноты успели бы, благо тропа была хорошо знакома. КОК и Лёша остались. Они сказали, что переночуют в палатке, а утром вернутся. И никто не стал с ними спорить. Только Баварка, уходя, оставила им ещё один плед, а Мята громким шёпотом сказала: «Ведите себя хорошо», — и подмигнула.

Когда шаги друзей стихли за деревьями, на поляне стало совсем тихо. Только угли в костре ещё слабо тлели, перемигиваясь алыми искрами. КОК и Лёша остались вдвоём.

Они сидели у догорающего костра, закутавшись в один плед на двоих, и смотрели, как небо медленно гаснет — северное сияние уже ушло, оставив после себя только обычные, но оттого не менее прекрасные звёзды.

— Знаешь, — сказал вдруг КОК, — я сегодня понял кое-что.

— Что? — Лёша повернул к нему голову.

— Когда ты уедешь — а ты уедешь, я знаю, и я не держу, — мне будет очень больно. Но сегодня... вот этот день... он стоит любой боли. Понимаешь? Я бы ни на что его не променял.

Лёша долго молчал, глядя в угасающие угли. А потом сказал:

— Я вернусь, КОК. Может, не сразу. Может, через месяц или два. Но я вернусь. Потому что... — он запнулся, подбирая слова. — Потому что мой дом теперь здесь. Не город. Не квартира. А ты. Ты — мой дом.

КОК ничего не ответил. Да это было и не нужно. Он просто повернулся, притянул Лёшу к себе и поцеловал — медленно, нежно, без спешки, словно пытаясь вложить в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. А где-то за деревьями, далеко, в последний раз мигнуло и погасло северное сияние.

Ночь обещала быть долгой. И они были вдвоём.

КОК взял на себя инициативу и стал раздеваться. Лёша от такого поступка чуть покраснел от смущения, но тоже начал раздеваться. После этого Лёша повалил КОКа на спину и начал целовать его по всему телу, сверху вниз. На уровне паха он остановился и начал стягивать трусы с КОКа. КОК не ожидал таких действий и покраснел, после чего Лёша начал дрочить КОКу, так что КОК чуть сжался от приятного ощущения. Затем неожиданно Лёша взял член себе в рот и начал сосать. Сперма заполнила рот Лёши, а тот, заглотнув, продолжил сосать член, предварительно сняв трусы. КОК понял намёк, и в позе 69 они начали сосать друг другу члены. Ойййййййй, а давайте посмотрим, что там у Баварки и Мяты? Ого, а что это там?

---

Сначала они долго смотрели друг на друга, а потом Мята потянулась к Баварке и поцеловала её в губы — сначала нежно, а затем всё более страстно. Их руки начали блуждать по телам: Мята провела ладонями по талии Баварки, приподняла её майку и принялась целовать живот, спускаясь всё ниже. Баварка запрокинула голову и тихо застонала, когда Мята коснулась губами её груди через кружево бюстгальтера.

Не медля ни секунды, Мята расстегнула застёжку и освободила грудь Баварки, принявшись ласкать её языком и губами, покусывая соски. Баварка в ответ вцепилась в волосы Мяты и притянула её ближе, выгибаясь от удовольствия. Затем Мята потянула Баварку на кровать и сама нависла сверху, начав целовать её шею, ключицы, грудь — медленно, смакуя каждое прикосновение.

Их руки скользили по бёдрам, снимая друг с друга остатки одежды. Когда они остались полностью обнажёнными, Мята развела бёдра Баварки и опустилась головой между ними, проведя языком по влажным складкам. Баварка вскрикнула и вцепилась в простыни. Мята действовала ритмично и умело — то круговыми движениями, то быстрыми касаниями, то слегка проникая внутрь, от чего Баварка извивалась и тяжело дышала.

Баварка, не желая уступать, тоже перевернулась и придвинулась к Мяте, так что они оказались лицом друг к другу. Они сплелись ногами и начали тереться друг о друга, одновременно целуясь и поглаживая друг другу клиторы. Их стоны становились всё громче, движения — быстрее, пока обе не достигли яркого, почти одновременного финала, после чего обессиленные упали рядом, тяжело дыша и улыбаясь.

————

Ручки развязали, но и дипсик тоже базы навалил спс ему, респект и уважуха1378 словечек