День первый: Лесок

Простите обманул тут снова неиросеть написала, но клянусь следующий день сам напишу

---

Утро первого дня началось рано. За окном только-только занимался робкий зимний рассвет — бледно-розовый, почти прозрачный, он осторожно трогал заснеженные крыши и ветви деревьев. Лёша проснулся первым. Несколько мгновений он просто лежал, глядя на спящего КОКа. Тот свернулся калачиком под одеялом, уткнувшись носом в подушку, и что-то тихо, неразборчиво мямлил во сне — тёплое, домашнее, своё. Лёша невольно улыбнулся и, наклонившись, поцеловал его в лоб — легко, едва касаясь губами, чтобы не разбудить. Затем осторожно выбрался из постели и, накинув свитер, пошёл на кухню.

В холодильнике, как выяснилось, сиротливо лежали яйца, немного зелени и кусок масла. Лёша хмыкнул, достал сковороду и принялся за дело. Он не был великим кулинаром, но яичницу делать умел — главное, не передержать и не забыть посолить. Сковорода тихо шипела, масло таяло, и по кухне поплыл уютный, сытный запах.

— Что готовим? — раздался сзади сонный голос.

Лёша обернулся. В дверях кухни стоял КОК — взлохмаченный, в мятом свитере, надетом, кажется, задом наперёд, с прищуренными со сна глазами. Он был таким трогательным в эту минуту, что у Лёши на секунду перехватило дыхание.

— Яичницу, — ответил он, глядя КОКу прямо в лицо и чувствуя, как глупая, счастливая улыбка расползается по губам. — С зеленью. Другого ничего нет.

— Больше ничего и не надо, — сказал КОК и, подойдя, обнял его со спины, уткнувшись носом куда-то в затылок.

Завтрак вышел неспешным и тёплым. Они ели прямо со сковороды, сидя за крошечным кухонным столом, касаясь друг друга коленями, и молчали больше, чем говорили. А когда с яичницей было покончено, КОК вдруг поставил локти на стол, подпёр подбородок руками и сказал — чуть смущённо, не глядя в глаза:

— Я бы хотел, чтобы сегодня мы провели время вдвоём... в лесу. Только ты и я.

Лёша посмотрел на него. На румянец, проступивший на щеках. На пальцы, нервно теребящие край салфетки.

— Я не против, — ответил он просто. — Я — за.

Сборы были короткими. Лёша и КОК натянули тёплые свитера, куртки, шапки. КОК взял термос, Лёша — остатки хлеба и сыр, завёрнутые в бумагу. По пути в лес они заскочили к Марку — КОК сказал, что у него есть старая палатка, в которой они с Ваней когда-то ходили в поход ещё летом. Марк, ни слова не говоря, вынес им палатку, помог привязать её к рюкзаку и проводил долгим, понимающим взглядом. Он никогда не лез с вопросами, этот Марк. За это его и ценили.

Лес начинался сразу за последними домами городка — густой, заснеженный, тихий. Здесь царила та особенная, глубокая тишина, которая бывает только зимой: ни птиц, ни ветра, только мягкий хруст снега под ногами да собственное дыхание, вырывающееся облачками пара. Они нашли небольшую поляну, окружённую старыми елями, и разбили лагерь. КОК поставил палатку — ловко, привычно, видно было, что не в первый раз. Лёша помог расчистить снег вокруг, утоптал его ногами, притащил пару поваленных веток для будущего костра. Получился маленький, уютный островок посреди белого безмолвия.

— Пойдём, — сказал КОК, беря его за руку. — Я покажу тебе лес.

И они пошли.

Лес был прекрасен. Он переливался разными деревьями, словно кто-то заботливо собрал здесь всю северную флору: тонкие, изящные берёзы с их белой корой, тронутой чёрными отметинами; тёмные, хмурые сосны, чьи стволы уходили в небо, как колонны огромного собора; и, конечно, гигантские ели — старые, мохнатые, чьи лапы прогибались под тяжестью снега. Солнце, поднявшееся уже довольно высоко, пробивалось сквозь ветви косыми золотыми столбами, и в этих столбах медленно кружилась ледяная пыль.

Лёша шёл за КОКом, глядя по сторонам, и чувствовал, как где-то внутри разливается покой — глубокий, почти забытый. А потом он остановился перед одним особенно старым и мощным дубом. Его ствол был таким широким, что, наверное, три человека не смогли бы обхватить его, взявшись за руки. Ветви, голые и корявые, тянулись в небо, как руки древнего великана.

— КОК, — сказал Лёша, и голос его прозвучал тихо, но отчётливо. — Встань передо мной.

КОК послушался. Он встал спиной к дубу, глядя на Лёшу с лёгким, вопросительным удивлением. А в следующую секунду Лёша резко, одним движением, повалил его на землю — прямо в пушистый, мягкий сугроб.

— Ты что де... — начал было КОК, но договорить не успел.

Лёша сидел на его ногах, наклонившись вперёд, и целовал его — сильно, горячо, жадно, совсем не так, как утром на кухне. Поцелуи обжигали, несмотря на мороз. Пальцы Лёши уже расстёгивали молнию его куртки, скользнули под шарф, коснулись горячей шеи — и тут с дерева, с нижней толстой ветки, свесилась вниз голова Мяты.

— Ой, — сказала Мята, ни капли не смущаясь, — вы это... продолжайте. Мы вас не отвлекаем.

— Мы?! — переспросил КОК, резко садясь и едва не столкнувшись лбом с Лёшей.

Ответом ему был шорох из ближайшего сугроба. Сначала оттуда показался помпон Баваркиной шапки, потом — сама Баварка, тщательно отряхивающая снег с вязаного шарфа.

— Марк рассказал, что вы у него палатку взяли, — пояснила она своим мягким, извиняющимся голосом. — Вот мы и пошли за вами.

— Марк! — в один голос воскликнули КОК и Лёша.

Из того же сугроба, кряхтя, выбрался Ваня — раскрасневшийся, с прилипшей к щеке еловой иголкой. За ним, с невозмутимым видом, поднялся и сам Марк, держа в руках фотоаппарат. С объектива свисала тонкая сосулька.

— Я ничего им не говорил, — сказал Марк спокойно, стряхивая сосульку. — Они сами.

— Конечно сами, — Мята спрыгнула с ветки и приземлилась рядом с КОКом. — Кто же добровольно пропустит поход в лес? У вас тут романтика, а у нас — зависть.

Лёша и КОК, всё ещё сидящие в сугробе, быстро привели себя в порядок, поправляя сбившиеся шарфы и куртки. Щёки у обоих горели — и уже не от поцелуев, а от жгучего, почти детского стыда.

— Вы... давно здесь? — выдавил Лёша.

— Достаточно, — хмыкнула Мята. — Но, поверь, мы отвернулись. Почти.

— Мы честно пытались не подглядывать, — добавил Ваня с искренним раскаянием. — Просто Баварка случайно чихнула.

— Я не случайно, — тихо сказала Баварка, и в её глазах блеснул лукавый огонёк. — Я специально. Вы бы там замёрзли.

Повисла пауза. А потом КОК вдруг расхохотался — громко, запрокинув голову, так, что снег с ближайшей ветки осыпался ему на плечи. И Лёша, глядя на него, тоже начал смеяться. Они смеялись — все вместе, — сидя в сугробе посреди зимнего леса, под старым дубом, который, казалось, тоже тихо усмехался в свою древесную бороду.

— Ладно, — сказал КОК, отсмеявшись и поднимаясь на ноги. Он протянул руку Лёше и помог ему встать. — Раз уж вы всё равно здесь... пойдёмте к палатке. У нас есть хлеб, сыр и термос с чаем.

— И я взял шарлотку, — гордо добавил Ваня, демонстрируя извлечённый откуда-то из-за пазухи свёрток.

— А я — маршмэллоу, — сказала Баварка.

— А я принесла гитару КОКа, — объявила Мята, вытаскивая из-за дерева знакомый чехол. — Ты забыл её дома.

КОК посмотрел на Лёшу. Тот всё ещё улыбался — смущённо, но открыто. Снежинки запутались в его тёмных волосах. Он был прекрасен.

— Ладно, — тихо сказал КОК, беря его за руку. — Значит, план меняется. Но вечером, — он наклонился и шепнул Лёше на ухо так, чтобы никто не слышал, — мы продолжим. Без них.

Лёша сжал его ладонь в ответ.

И они пошли обратно к палатке — вшестером, гурьбой, сквозь тихий, заснеженный лес. И день, который должен был принадлежать только двоим, стал днём, который принадлежал всем. Но Лёша знал: вечером, когда костёр погаснет и палатка опустеет, у них ещё будет время. Их собственное.

——-

1158 словечек. Я клянусь