Романтики хочеться

Они вернулись, когда зимние сумерки окончательно загустели в чернильную, морозную ночь. У калитки Мята, уже порядком уставшая, но все еще громкая, обняла Лёшу, шепнув ему на ухо: «Ты теперь наш, понял? Привыкай». Марк молча, по-мужски пожал руку, а его взгляд был красноречивее любых слов. Ваня хлопнул по плечу так, что Лёша чуть не ушел в сугроб. Баварка просто улыбнулась и, взяв под руку раскрасневшуюся Мяту, повела всю компанию прочь по заснеженной улице, оставляя после себя только смех и цепочку следов.

Дверь дома за КОКом и Лёшей закрылась, отрезая их от всего мира. Внутри было тихо. Только потрескивали дрова в печи, догорая, да тикали старые ходики на стене.

Они остались вдвоем. По-настоящему.

Куртки небрежно упали на стул у входа. Шапки и шарфы — туда же. Не говоря ни слова, КОК подошел к Лёше вплотную, и в этом приближении уже не было ни утренней неловкости, ни дневной сдержанности на людях. Было только желание быть ближе — настолько, насколько это вообще возможно.

— Ну наконец-то, — выдохнул КОК, повторяя слова, которые Лёша сказал ему когда-то, как будто сто лет назад.

Их губы встретились. В этот раз поцелуй не был нежным и вопрошающим, как вчера. Он был уверенным, голодным, настоящим. Лёша почувствовал, как руки КОКа скользят под его свитер, как холодные с улицы пальцы обжигают разгоряченную кожу спины, заставляя выгнуться навстречу. От КОКа пахло морозом, дымом того самого костра и чем-то терпким, своим, родным.

— Ты даже не представляешь, — прошептал КОК, отрываясь от его губ и прокладывая дорожку из поцелуев по скуле, по шее, — как долго я этого ждал. Каждый вечер, Лёш. Каждый чертов вечер после наших созвонов я лежал и думал...

— Я представляю, — перебил его Лёша, чуть задыхаясь. Он запустил пальцы в волосы КОКа, чуть сжимая, заставляя того поднять голову и снова посмотреть в глаза. — Потому что я делал то же самое.

Они начали медленно, не разрывая объятий, двигаться в сторону комнаты. Это был неловкий, пьяный от нежности танец, в котором они натыкались на косяки дверей и тихо смеялись, не переставая целоваться. Свитера полетели на пол где-то по дороге. Ремни на джинсах поддавались непослушным пальцам.

В комнате было темно, и только свет уличного фонаря, рассеянный снегом, лился в окно, раскрашивая комнату в серебристо-синие тона. Они упали на кровать, и Лёша, оказавшись сверху, на мгновение замер.

Он смотрел на КОКа. На его чуть припухшие от поцелуев губы, на разметавшиеся по подушке волосы, на то, как вздымается его грудь от частого дыхания. Серые глаза КОКа в этом призрачном свете казались бездонными, и в них плескалось столько любви, столько оголенного, беззащитного чувства, что у Лёши перехватило дыхание.

— Ты самый красивый, — прошептал он то, что повторял миллион раз мысленно, но ни разу не решался сказать вслух по-настоящему.

КОК не ответил словами. Он просто притянул Лёшу к себе, и их губы снова слились.

Дальше всё было как одно бесконечное, плавное движение. Поцелуи, которые становились то дразняще-легкими, то глубокими и жадными. Прикосновения, изучающие каждый изгиб, каждую линию, запоминающие на кончиках пальцев. Кожа к коже. Тепло, которое шло изнутри и смешивалось с теплом друг друга. Шепот, сбивчивый и рваный:— Хорошо?..— Да...— Еще...— Пожалуйста...

Мир за окном сузился до размеров этой комнаты, до размера их кровати. Времени не существовало. Существовали только влажные, горячие поцелуи, биение двух сердец в унисон и ощущение абсолютной, немыслимой наполненности — наконец-то вдвоем, наконец-то без расстояний, без экранов, без «спокойной ночи, жаль, что ты не рядом».

Потом они лежали под одним одеялом, сплетенные в единый клубок рук и ног. Оконное стекло покрылось тонким узором инея. Дыхание выровнялось, и в комнате снова воцарилась та самая глубокая, пушистая тишина.

— Лёш, — тихо позвал КОК, и его голос звучал чуть хрипловато после всего.

— М?

— Я люблю тебя.

Лёша повернул голову и поцеловал его в висок, в тот самый крошечный шрам над бровью. Самый любимый из всех шрамов на свете.

— Я знаю, КОК. Я тоже тебя люблю. Очень.

Засыпая в кольце его рук, слушая его дыхание и чувствуя, как его ресницы щекочут плечо, Лёша подумал, что ради этого момента стоило ждать всю жизнь. И ради всех моментов, которые у них обязательно теперь будут — долгие, снежные, жаркие, свои.

——————

670 поцелуев

Я губки закусил пока перечитывал 😋