ЧАСТЬ 3

Я не стал приходить каждый день.Это было бы ошибкой, с такой как она.

Люди вроде Гермионы Грейнджер не терпят давления - они либо ломают его, либо уходят. А мне не нужна, сломанная кукла, мне нужно было, чтобы она сама делала шаги навстречу.Поэтому я появлялся редко.

И всегда — вовремя.

Иногда поздно вечером, когда свет в её окнах всё ещё горел, а город уже засыпал. Иногда утром, как в тот первый раз. Один раз — прямо посреди дождя, когда она открыла дверь без палочки в руке, даже не спросив, кто там.

Прогресс.

— Вы уже даже не удивляетесь, — заметил я тогда.

— Я просто перестала надеяться, что вы отстанете, — ответила она.

И всё же она меня впустила.

Всегда впускала.

---

Она менялась.

Не резко. Не драматично.

Гермиона Грейнджер не из тех, кто делает громкие повороты судьбы. Она перестраивает себя так же, как решает задачи — шаг за шагом, проверяя каждое допущение.

Но я видел.

Как она больше не оправдывает Поттера.Как перестала произносить имя Уизли с прежней мягкостью.

Как в её речи появились паузы — не от сомнений, а от выбора, что именно стоит говорить.

Она училась.

И не у них.

— Вы наблюдаете, — сказала она однажды, ставя передо мной чашку. — Всё время.

— Это моя работа.

— Нет. Это ваша привычка.

Я слегка улыбнулся.

— Вам не нравится?

— Мне это… полезно.

Интересно.

Очень.

---

Она сидела напротив, закинув ногу на ногу, и листала какой-то отчёт, который я принёс ей «просто так».

На деле — проверка.

Старые министерские структуры, списки лояльных и нелояльных семей, схемы контроля.

Я наблюдал, как она читает.

Не глазами.

Мозгом.

— Здесь ошибка, — сказала она спустя пару минут, даже не поднимая взгляда.

— Где?

Она ткнула пальцем в строку.

— Эти фамилии. Вы предполагаете, что они нейтральны. Но они просто ждут, кто победит окончательно. Их нельзя оставлять без давления.

Я смотрел на неё чуть дольше, чем обычно.

— И что бы сделали вы?

Она подняла глаза.

Спокойно.

Уверенно.

— Показала бы им цену колебаний.

Вот так.

Без пафоса. Без жестоких слов.

Но смысл был кристально ясен.

Я почувствовал это почти физически.

Не просто интерес.

Не просто удовлетворение от удачного выбора.

Что-то глубже.

Опаснее.

Она была… прекрасна в этот момент.

Не в привычном, поверхностном смысле. Не так, как смотрят на красивых девушек в толпе.

Нет.

В ней была сила.

Контроль.

Холодный, выверенный ум, который наконец переставал тратить себя на спасение тех, кто этого не стоил.

И это притягивало.

Сильно.

Слишком сильно.

Я отвёл взгляд первым.

Это было… неожиданно.

---

— Вы пытаетесь меня завербовать или просто наслаждаетесь процессом? — спросила она как-то вечером.

— Разве одно исключает другое?

Она усмехнулась.

— Вы честнее, чем я думала.

— А вы опаснее.

— Я всегда такой была.

— Нет, — тихо сказал я. — Раньше вы были сдержанной. Теперь вы — свободная.

Она замерла.

И на этот раз — не от удара.

От мысли.

---

Она начала проверять границы.

Сначала — словами.

Потом — поступками.

Она задавала вопросы, на которые раньше не позволила бы себе даже подумать:

— Почему именно этот порядок считается «правильным»?

— Кто решает, кто достоин защиты?

— Если система не работает, не лучше ли заменить её полностью?

Мы говорили долго.

Иногда спорили.

Иногда — почти ссорились.

Но ни разу она не выгнала меня.

И ни разу я не ушёл первым.

---

И всё же…

Она оставалась собой.

Не подчинённой.

Не ученицей.

Равной.

И это… меняло правила игры.

Я начал ловить себя на том, что прихожу не только ради цели.

А ради неё.

Ради того, как она поднимает бровь, когда не согласна. Ради того как она закусывает губу когда раздумывает.

Ради того, как её голос становится ниже, когда она говорит о чём-то действительно важном. Ради того чтобы увидеть, как она скрещивает ноги.

Ради того, как она смотрит — прямо, без страха, без попытки понравиться.

Это было… неудобно.

Но я не спешил это останавливать.

---

В тот вечер всё почти вышло из-под контроля.

Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и говорила:

— Если я сделаю этот выбор… назад дороги не будет.

— Назад дороги уже нет, — ответил я.

Она повернулась.

Медленно.

— Посмотрим.

Я усмехнулся.

— Оно будет.

Она подошла ближе.

Слишком близко, чтобы это было случайно.

— Вы уверены?

— Я никогда не трачу время на сомнительные инвестиции.

Её губы чуть изогнулись. В кривой усмешке.

— Вы говорите обо мне как о инвестиции?

— Нет, — тихо сказал я. — Как о силе.

Между нами повисла пауза.

Напряжённая.

Живая.

Опасная.

И именно в этот момент —

раздался стук в дверь.

Резкий.

Нетерпеливый.

Она отступила на шаг. Убрала руку с моей груди, чтобы открыть дверь.

Я уже знал, кто это.

Конечно.

Как же без него.

— Не открывайте, — сказал я спокойно.

Она посмотрела на дверь.

Потом на меня.

И всё же пошла.

Интересно.

Очень интересно.

Когда она открыла, в проёме стоял Уизли.

Взъерошенный. Напряжённый. С тем самым выражением лица, которое бывает у людей, когда они наконец решаются сказать то, что должны были сказать давно.

— Гермиона… — начал он.

И тут заметил меня.

Замер.

— Ты… ты что здесь делаешь? — Сказал он яростным голосом.

Я даже не встал.

Только слегка повернул голову.

— Добрый вечер.

Его лицо исказилось.

— Ты с ним?!

Он перевёл взгляд на неё.

— Гермиона, скажи, что это не так.

Она молчала.

И это молчание было громче любого ответа.

— Я искал тебя, — быстро заговорил он. — Я… я был идиотом, ладно? Мы оба были. Но ты не должна… не с ним…

Он сделал шаг вперёд. Она отступила назад.

— Я люблю тебя, Гермиона.

Тишина.

Я внимательно наблюдал.

Не за ним.

За ней.

Вот он — момент.

Не идеологический.

Не стратегический.

Личный.

Самый опасный.

Потому что именно такие моменты ломают даже самых умных.

Она смотрела на Уизли.

Долго.

Очень долго.

И я впервые не был уверен, какой ход она сделает.

Партия выходила на новый уровень.

И, признаться…

Мне это нравилось ещё больше.