Глава 5 Витрина

Квартира Джессики Палмер на семнадцатом этаже была белой. Не просто белой — агрессивно, воинственно, психопатически белой. Белые стены, белый диван, белый ковёр, белые шторы, белая кухня, белые полотенца в белой ванной с белой плиткой. Даже холодильник — и тот был белым, хотя весь остальной мир давно перешёл на нержавеющую сталь. Глория подозревала, что Джессика специально заказала белый холодильник из Италии за сумму, на которую можно было бы накормить небольшую африканскую страну.

Единственным цветным пятном в квартире была ваза с живыми белыми лилиями на обеденном столе. Белыми. Разумеется.

Глория убирала квартиру Палмеров каждый вторник и четверг — неофициально, за отдельную плату, мимо управляющей компании. Джессика платила наличными, что в мире «The Pinnacle» означало одно из двух: либо она прячет расходы от мужа, либо от налоговой. В случае Джессики — от мужа. Грег Палмер, юрист корпоративного права, был убеждён, что его жена справляется с тремя детьми, домом и собственной безупречностью самостоятельно. Потому что Джессика сказала ему это. А Джессика никогда не врала — она «создавала нарратив».

Глория вошла в квартиру в девять утра и сразу поняла: сегодня будет непросто.

Во-первых, пахло. Не плохо — катастрофически хорошо. Запах свежей выпечки: ванильный, сливочный, обволакивающий. Запах, который в нормальной семье означал бы «мама печёт пирог, потому что любит нас». В семье Палмеров он означал: «контент для Instagram в стадии производства».

Во-вторых, звук. Из кухни доносился голос Джессики — не обращённый к детям, не обращённый к мужу, а обращённый к телефону, закреплённому на штативе (профессиональном, за четыреста долларов, с кольцевой лампой):

— ...и вот так, лёгким движением, мы добавляем корицу. Видите? Не бойтесь корицы, мои дорогие. Корица — это любовь в порошке!

Глория остановилась в прихожей и мысленно перевела: «Корица — это любовь в порошке» = «Я не спала всю ночь, потому что под нашим домом нашли труп, и единственное, что удерживает меня от нервного срыва, — это возможность снять видео о панкейках для трёхсот тысяч незнакомых людей, которые думают, что моя жизнь идеальна».

Глория прошла в гостиную. Белый диван был усеян крошками от чего-то, что Джессика, вероятно, ела в три часа ночи, не включая свет, чтобы не разрушить иллюзию. Крошки были тщательно замаскированы белыми подушками — стратегически разбросанными так, чтобы закрыть пятна. Любительская работа. Глория видела пятна сквозь подушки с точностью рентгеновского аппарата.

Она начала с гостиной. Пропылесосила белый ковёр (обнаружила под диваном: одну детскую заколку, три фломастера без колпачков, четыре изюмины неопределённого возраста и один носок — левый, детский, с рисунком динозавра). Протёрла белые полки (на которых стояли белые рамки с чёрно-белыми фотографиями семьи — Джессика, Грег и трое детей, все в белых рубашках на белом пляже. Фотосессия, судя по качеству, стоила не меньше тысячи долларов. Дети улыбались так, как улыбаются люди, которым за это заплатили. Или которых за это не наказали).

Из кухни продолжало доноситься:

— ...а теперь — самое главное! Переворачиваем. Не бойтесь. Панкейк — это не враг. Панкейк — это возможность. Каждый новый панкейк — это шанс начать с чистого... ой. Ой. Нет. Стоп. Стоп!

Звук падения. Шлепок. Тишина.

Потом — тихий, контролируемый голос:

— Ничего страшного. Мы начинаем заново. Маленькая неудача — это большой урок. — Пауза. Потом, шёпотом, уже не для камеры: — Чёрт. Чёрт. Чёрт. Третий раз. Третий, мать его, раз.

Глория продолжала пылесосить, делая вид, что не слышит. Делать вид — это пятьдесят процентов её работы. Вторые пятьдесят — действительно убирать. Иногда пропорция менялась на семьдесят на тридцать.

Она перешла в детскую. У Палмеров было три ребёнка: Оливия (двенадцать), Брэдли (десять) и Мэдисон (пять). Детская — теоретически — была местом хаоса, творчества и радости. Практически — она выглядела как шоурум IKEA для детей, которые не существуют: идеально застеленные кровати, идеально расставленные книги, идеально рассаженные плюшевые игрушки.

Глория знала, что за десять минут до её прихода Джессика проводила молниеносную уборку — запихивала реальную жизнь детей (грязную одежду, недоеденные крекеры, разбросанные LEGO) в корзину для белья, которую задвигала в шкаф. Глория каждый раз находила эту корзину и каждый раз делала вид, что не находила. Негласный договор.

Сегодня корзина стояла в шкафу как обычно, но в ней, помимо привычного хаоса, лежал iPad. Экран был треснут. Глория знала этот iPad — он принадлежал Брэдли. Мальчик не расставался с ним, как рыцарь с мечом. Сломанный экран означал одно из двух: авария или наказание.

Глория положила iPad обратно и заглянула под кровать Оливии. Под кроватью двенадцатилетней девочки обычно находились: дневник (который Глория никогда не читала — есть границы даже у бывших следователей), наушники, пакет мармеладных мишек и школьный учебник, открытый на странице, которую Оливия явно не читала. Сегодня ко всему этому добавился журнал — глянцевый, толстый, с заголовком «SELF: 10 признаков, что ваша мать — нарцисс».

Оливии было двенадцать. Двенадцать лет, и она уже читала статьи о нарциссизме. Двенадцать лет, и она прятала этот журнал под кроватью, как запрещённую литературу.

Глория аккуратно задвинула журнал обратно. Желудок сжался.

Она вернулась в гостиную и начала протирать обеденный стол — огромный, белый (разумеется), на шестерых, хотя семья Палмеров состояла из пяти человек. Шестой стул стоял во главе стола и всегда был пустым. Глория однажды спросила об этом. Джессика ответила: «Это стул для гостей». За три года Глория ни разу не видела в этой квартире гостей.

Стол был гладким, но Глория заметила то, что замечала каждый раз: на внутренней стороне столешницы — со стороны, невидимой камерам и гостям — шли тонкие, параллельные царапины. Ногтями. Джессика сидела здесь по ночам и скребла стол. Не от скуки — от того, что руки нужно было занять чем-то, иначе они начинали дрожать.

Глория знала это, потому что мусорное ведро рассказало: три недели назад появились упаковки от «fidget spinner» — вертушки-антистресс. Джессика купила пять штук. Сломала все. Вернулась к столу.

В этот момент Джессика вошла в гостиную.

Глория подняла глаза. Первое впечатление: обложка журнала. Каштановые волосы, уложенные в идеальные волны. Макияж — «естественный», то есть занявший сорок пять минут. Белая блузка. Джинсы, которые стоили столько, сколько Глория зарабатывала за неделю. Улыбка — широкая, яркая, абсолютно безжизненная. Улыбка манекена в витрине. Улыбка, которую можно было бы запатентовать как «оружие массового обмана».

— Глория! Доброе утро! — Джессика говорила с восклицательными знаками. Каждое предложение — восклицательный знак. Как будто её жизнь состояла из непрерывных маленьких радостей, и каждую нужно было прокомментировать с энтузиазмом.

— Доброе утро, миссис Палмер.

— Вы уже видели? На первом этаже? Ужас! Буквально ужас! Я не спала всю ночь!

Это была правда. Глория видела: тени под глазами, замазанные консилером. Слегка припухшие веки. Чуть более интенсивный запах духов — «Шанель номер пять» — наложенных щедрее обычного, чтобы перебить запах бессонницы. Да, бессонница пахнет. Глория это знала.

— Видела, миссис Палмер. Ужасно.

— Бедный мальчик! Я даже не знала, как его зовут! На двадцать втором? Это же... мы даже не пересекались! Но всё равно — ужас! Я позвонила Грегу, и Грег сказал, что это ужасно, и что нам нужно быть сильными, и что страховка покрывает моральный ущерб, если снизится стоимость квартиры!

Глория моргнула.

— Страховка покрывает... моральный ущерб.

— Ну, не моральный, а рыночный. Рыночный ущерб. Грег говорит, что самоубийство снижает стоимость соседних квартир на пять-семь процентов. Может, мы даже получим компенсацию! — Джессика осеклась. Её глаза слегка расширились — на долю секунды, словно она услышала себя со стороны. — В смысле, не что мы хотим компенсацию! Не в этом дело! Дело в... в безопасности. И в детях. Я думаю о детях.

— Конечно, — сказала Глория. — О детях.

— Именно! Мэдисон спросила утром: «Мама, почему дядя спит на тротуаре?» Представляете? Пять лет! Как объяснить пятилетнему ребёнку? Я сказала ей, что дядя... что дядя уехал. Что он уехал в красивое место.

— На скорой? — спросила Глория прежде, чем успела себя остановить.

Джессика посмотрела на неё. Пауза длилась полторы секунды — достаточно, чтобы обе женщины поняли, что Глория сказала не то. Или именно то.

— Я имела в виду... — начала Глория.

— Я поняла, что вы имели в виду, — сказала Джессика. Улыбка не исчезла. Улыбка никогда не исчезала. Она была приклеена. — Это... юмор. Я понимаю юмор. Грег говорит, что у меня нет чувства юмора, но это потому что юмор Грега — это подкасты про гольф, и я отказываюсь считать это юмором.

Глория почти — почти — улыбнулась.

— Миссис Палмер, где дети?

— Оливия в своей комнате. Читает. — (Статью о нарциссизме, подумала Глория.) — Брэдли... — Джессика замялась, — Брэдли в своей комнате тоже. Он... отдыхает.

— В десять утра?

— Он устал. Дети устают. Это нормально.

Это не было нормально. Десятилетний мальчик, который «отдыхает» в десять утра в будний день, — это либо болезнь, либо медикаменты. Глория знала ответ. Мусорное ведро знало ответ уже полгода.

— А Мэдисон?

— В соседней комнате. Играет.

Глория кивнула и пошла в ванную — последний пункт уборки. Ванная комната Палмеров была белой (шок) и безупречной (двойной шок). Белая плитка, белое полотенце, белый коврик. Зеркало — идеально чистое. Раковина — ни единого волоска. Унитаз — ни единого... ну, ничего.

Глория открыла шкафчик над раковиной. Привычное: зубные щётки (пять штук, белые), зубная паста (отбеливающая, разумеется), крем для лица (антивозрастной, хотя Джессике было тридцать девять и она выглядела на тридцать — вероятно, благодаря смеси генетики, ботокса и ужаса), аспирин, мелатонин (для сна — Джессика не спала), витамины.

И на нижней полке — за витаминами, задвинутый к стене — маленький коричневый пузырёк. Без этикетки. Без рецепта. Рядом — мерный стаканчик с делениями.

Глория знала этот пузырёк. Она видела его каждый вторник и четверг уже полгода. Содержимое — жидкость, прозрачная, без запаха. Глория однажды — один раз, и ей было стыдно, но стыд никогда не мешал ей быть тщательной — капнула каплю на палец и лизнула. Сладковато. Чуть горчит.

Детские седативные капли. Без рецепта их не продают. Но в «The Pinnacle» жил минимум один врач, готовый выписать что угодно за правильную сумму (доктор Вейсс с двадцать шестого, чей мусор содержал подозрительное количество пустых рецептурных бланков).

Глория закрыла шкафчик. В зеркале отражалось лицо женщины пятидесяти четырёх лет с выражением, которое она сама не могла определить: гнев? жалость? усталость? Всё вместе?

Она вышла из ванной и прошла мимо комнаты Брэдли. Дверь была приоткрыта. Брэдли лежал на кровати, лицом к потолку. Глаза открыты, но взгляд — нигде. Не спящий. Не бодрствующий. Где-то в промежутке. В том ватном пространстве, куда детей отправляют капли из коричневого пузырька.

Глория прошла дальше. Не остановилась. Не заглянула. Если она заглянет — она не сможет молчать. А если не сможет молчать — она потеряет доступ к квартире. А если потеряет доступ — не сможет следить за пузырьком, за детьми, за Джессикой, за всей этой белоснежной катастрофой.

Иногда быть невидимкой означало видеть страшные вещи и не иметь права на крик.

В коридоре её перехватила Мэдисон. Пять лет. Светлые кудри. Огромные глаза цвета карамели. Пижама с единорогами — единственная небелая вещь в доме, и Глория подозревала, что Джессика ненавидит эту пижаму, но Мэдисон отказывалась её снимать с такой яростной решимостью, на которую способны только пятилетние дети и диктаторы.

— Тётя Глория! — Мэдисон схватила её за палец.

— Привет, Мэдисон.

— Тётя Глория, а мама опять снимает панкейки?

— Да, малыш.

— А мы будем их есть?

Глория посмотрела на девочку. Вопрос был не таким простым, каким казался. В семье Палмеров панкейки делились на две категории: панкейки для Instagram (красивые, с ягодами и кленовым сиропом, фотогеничные, несъедобные к моменту окончания съёмки) и панкейки для еды (которых не было, потому что после часовой фотосессии Джессика была слишком измотана, чтобы готовить заново, и заказывала детям хлопья).

— Я думаю, да, — соврала Глория.

Мэдисон нахмурилась — она обладала встроенным детектором лжи, который работал точнее любого полиграфа.

— Тётя Глория, а почему мама всё время снимает еду, а мы всё время едим «Хлопья Счастья»?

— Потому что «Хлопья Счастья» — это вкусно?

— Они невкусные. Они как картон с сахаром. Я знаю, потому что я пробовала картон. Один раз. В садике. На спор.

Глория присела на корточки, чтобы быть с Мэдисон на одном уровне. Девочка смотрела на неё с той серьёзностью, которая бывает только у маленьких детей и старых следователей.

— Мэдисон, а ты слышала что-нибудь ночью?

— Я слышала Муффин. Муффин всегда лает. Муффин — псих.

Глория подавила смешок.

— А ещё? Что-нибудь необычное?

Мэдисон задумалась. Процесс был виден физически: лоб наморщился, губы сжались, указательный палец коснулся подбородка — жест, скопированный у матери, но исполненный с искренностью, которой у матери давно не было.

— Лифт, — сказала Мэдисон.

— Лифт?

— Он ехал. Ночью. Я слышала. Он пиликает, когда открывается. Ну, ты знаешь — дзинь! Он пиликнул два раза. Один раз — давно. Второй — когда было темно-темно.

— Ты помнишь, когда именно?

— Когда тёмно-тёмно. После того как мама перестала ходить.

— Перестала ходить?

— Мама ходит ночью. По квартире. Туда-сюда. Туда-сюда. Как привидение, только в носках. Потом она перестаёт, и потом — лифт. Дзинь.

Глория смотрела на эту пятилетнюю девочку с кудрями и единорогами и думала: ты, маленькое существо, только что дала мне больше информации, чем детектив Руссо за весь день.

Лифт. Ночью. Два раза. После того как Джессика перестала бродить — значит, после полуночи. Семнадцатый этаж. Кто-то проехал мимо.

— Мэдисон, ты умница.

— Я знаю, — сказала Мэдисон без тени скромности. — А когда я вырасту, я буду детективом. Как в кино. Или ветеринаром. Или детективом-ветеринаром. Это когда расследуешь преступления, которые совершают собаки.

— Муффин — подозреваемый номер один, — сказала Глория.

— Очевидно! — Мэдисон была в восторге. — У неё мотив! Она ненавидит ВСЕХ!

В этот момент из кухни раздался голос Джессики:

— Мэдисон! Иди сюда! Мы будем снимать семейное утро!

Мэдисон закатила глаза — жест, который двенадцатилетняя Оливия довела до искусства, а пятилетняя Мэдисон исполняла с удручающей точностью подражателя.

— Опять? — прошептала она. — Мы уже снимали утро. Вчера.

— Это другое утро, — сказала Глория.

— Все утра одинаковые, — философски заметила Мэдисон и ушла, волоча за собой плюшевого кролика с оторванным ухом.

Глория осталась в коридоре. Одна. Тишина квартиры семнадцатого этажа была особенной — не мёртвой, как на верхних этажах, а натянутой. Как струна, которую перетянули и которая вот-вот лопнет.

Она достала блокнот и записала:

*«Палмер. 17-й.

Лифт ночью — 2 "дзинь" (Мэдисон). После полуночи. 17-й этаж — промежуточный. Кто-то ехал мимо.

Брэдли — не реагирует. Капли?

Пузырёк без этикетки — ещё на месте.

Джессика — не спала. Ходила по квартире ночью.

Грег — страховка + компенсация = первая реакция на смерть.

Оливия — журнал "SELF": нарциссизм. 12 лет.

Мэдисон — будущий детектив. Или ветеринар. Принять к сведению.»*