Глава 4 Лифтовые разговоры

Лифт «The Pinnacle» был исповедальней.

Глория поняла это не сразу — на это ушёл первый год работы. Но потом стало очевидно: в лифте люди теряли бдительность. Может, дело было в Вивальди. Может, в замкнутом пространстве. Может, в том, что уборщица с ведром была настолько частью интерьера, что разговаривать при ней было всё равно что разговаривать при торшере.

Торшеры, как известно, не записывают.

Глория — записывала.

Сегодня она нарушила собственное правило и села в лифт. Формальный повод: нужно было протереть зеркала в кабине. Настоящий повод: в день, когда в здании кто-то умер, лифт превращался из исповедальни в центр сплетен, а сплетни — это та же информация, только в нижнем белье.

Она вошла в кабину на первом этаже в восемь утра — час пик «Карабкающихся». Именно в это время средние этажи изрыгали из себя поток менеджеров, консультантов, аналитиков и прочих людей в костюмах, чья работа состояла в том, чтобы делать важное лицо и отправлять электронные письма.

Глория встала в угол с тряпкой и стала ждать.

Первая пара вошла на одиннадцатом. Мистер и миссис Нгуен. Он — бухгалтер в средней фирме. Она — менеджер по продажам чего-то, что Глория так и не смогла определить (мусорное ведро Нгуенов было стерильным — они уничтожали документы в шредере, что само по себе было подозрительно для бухгалтера).

Нгуены говорили быстро, по-вьетнамски, считая, что никто не понимает. Глория не понимала по-вьетнамски. Но она понимала интонации. И интонации говорили: он в чём-то виноват, она знает, оба делают вид, что всё нормально. Классическая мелодия супружеской лжи — тональность универсальна, независимо от языка.

Нгуены вышли на первом. Глория протёрла зеркало.

Двенадцатый этаж. Миссис Кэрролл — та самая, с утренними аффирмациями и фарфоровыми кошками на eBay. Она вошла, увидела Глорию и сделала вид, что не увидела. Это было нормально. «Карабкающиеся» не замечали обслуживающий персонал так же естественно, как не замечают электрические провода — они знают, что те существуют, но смотреть на них считается ниже достоинства.

Миссис Кэрролл говорила по телефону:

— ...нет, Патриша, я в шоке! Буквально в шоке! Прямо под моими окнами! Ну, почти под моими — я на двенадцатом, а он упал с двадцать второго, так что технически под окнами двадцать первого, но *эмоционально* — под моими!..

Глория протирала зеркало и думала: «Эмоционально под её окнами. Надо запомнить. Хорошая формулировка для рапорта: "Жертва скончалась эмоционально под окнами свидетельницы".»

— ...и знаешь, что самое ужасное? — продолжала миссис Кэрролл. — Я его даже не знала! Двадцать второй этаж — это же... — она понизила голос до шёпота, который в лифте был слышен как в мегафон, — это же *середина*. Ни то ни сё. Я бы запомнила человека с тридцатого. Или с пятого — у них хотя бы есть характер. Но двадцать второй? Это этаж людей, которых никто не помнит.

Двери открылись. Миссис Кэрролл вышла, не попрощавшись с Глорией, которую не заметила, хотя стояла в полутора метрах от неё в кабине размером с кладовку.

Глория записала в блокнот: «Этаж людей, которых никто не помнит. Кэрролл права, хоть и не знает почему. Кого ещё на 22-м не помнят?»

Четырнадцатый этаж. Двое мужчин. Глория их знала: Тревор Макбрайд и Сэм Купер, оба из «Карабкающихся», оба — юристы средней руки. Они говорили о Дэниеле, но так, как «Карабкающиеся» говорят обо всём: с точки зрения влияния на стоимость недвижимости.

— Самоубийство снижает цену квартир на этаже на семь процентов, — сказал Тревор. — Я читал исследование. Семь процентов на три года.

— Только на этом этаже? — спросил Сэм.

— На этаже и на двух соседних. Двадцать первый и двадцать третий тоже просядут.

— А на нашем?

— Четырнадцатый? Нет. Слишком далеко. Мы в безопасности.

— Слава Богу, — сказал Сэм с облегчением, которое было бы уместно при известии о выздоровлении близкого родственника.

Глория протёрла кнопку четырнадцатого этажа чуть интенсивнее, чем требовалось.

Пятнадцатый. Шестнадцатый. Семнадцатый.

На семнадцатом дверь открылась, и в кабину ворвался запах — густой, сладкий, удушающий. Духи. Не просто духи — духи ценой в чей-то месячный ипотечный платёж. За запахом появилась Джессика Палмер.

Глория не видела Джессику с прошлой недели. Но мусорное ведро семнадцатого рассказывало историю в реальном времени: пустые коробки от заказов Amazon (утешительный шоппинг), использованные влажные салфетки (слёзы?), пустая бутылка из-под белого вина — нет, две бутылки — нет, три.

Джессика выглядела идеально. Это было самое тревожное. Безупречный макияж, безупречная причёска, безупречное платье. Безупречность как бронежилет. Глория знала этот тип — женщины, которые разваливаются внутри и полируют фасад до зеркального блеска, чтобы отражение врало убедительнее.

— О, Глория, — сказала Джессика таким тоном, будто только что обнаружила в лифте забытый зонтик — не неприятно, но и не повод для радости. — Ужасное утро, правда?

— Да, миссис Палмер.

— Я позвонила в школу и сказала, что дети останутся дома. Они расстроены. Ну, старшие. Мэдисон спросила: «Мама, а человек на тротуаре — он спит?» Представляете?

Глория представляла. Мэдисон было пять. В пять лет мёртвый человек на тротуаре — это спящий человек в неудобной позе. Логично. Честно. Жестоко.

— Пять лет, — продолжала Джессика. — Невозможно объяснить. Брэдли — тот вообще не реагирует, слава Богу. Он весь день в iPad, ему хоть метеорит за окном — не заметит.

Брэдли было двенадцать. Брэдли, по наблюдениям Глории, был самым тихим ребёнком из трёх. Подозрительно тихим. Ведро семнадцатого этажа стабильно выдавало пустые блистеры от детских «успокаивающих капель». Глория не была врачом, но она была матерью — когда-то — и знала: двенадцатилетний мальчик, который «не реагирует», либо гений, либо медикаментозно приглушён. Брэдли не был гением.

Но сейчас — не время. Глория отложила это в «архив» и сосредоточилась:

— Миссис Палмер, вы были знакомы с мистером Торресом?

— С кем? Ах, с... нет. Нет. Двадцать второй этаж, — она произнесла это так, будто «двадцать второй» было названием далёкой, не очень интересной страны. — Мы не... наши круги не пересекались.

— Разумеется, — сказала Глория.

Джессика вышла на первом этаже, оставив после себя облако духов и лёгкую тошноту. Глория записала: «Палмер — 22-й этаж = другой мир. Для неё Дэниел не существовал. Но: она нервничала. Зачем нервничать из-за человека, которого не знаешь?»

Глория поехала обратно вверх. Лифт играл «Весну». Видимо, система решила, что после смерти пора повеселиться.

Двадцатый этаж. Двадцать первый.

На двадцать первом вошла миссис Делакруа — соседка Дэниела снизу, владелица невротического бишон-фризе Муффин. Миссис Делакруа была одна, без собаки, и выглядела так, будто не спала всю ночь.

— Глория, — сказала она без предисловий. — Я вам соврала.

Глория перестала тереть зеркало.

— В каком смысле, миссис Делакруа?

— Утром. Когда полиция спрашивала. Я сказала, что слышала только Муффин. Это неправда.

Тишина. Вивальди заполнял паузу арпеджио, которое было неуместно, как смех на похоронах.

— Я слышала голоса. В квартире над моей. В квартире мальчика. Около часа ночи. Может, позже. Два голоса — его и кого-то ещё.

— Мужской? Женский?

— Не могу сказать. Стены толстые, а у меня слух не тот. Но второй голос был... тише. Ровнее. Как будто этот человек привык командовать. Понимаете? Не кричать, а *командовать*. Такой голос, от которого хочется вытянуться по стройке смирно.

Глория понимала. Она слышала такие голоса раньше. В полиции. В суде. У людей, чья власть настолько привычна, что не нуждается в повышенных тонах.

— Почему вы не сказали это полиции?

Миссис Делакруа посмотрела на Глорию глазами, в которых страх боролся со стыдом.

— Потому что Муффин. Её терапевт — доктор Фишман — арендует кабинет в здании, которое принадлежит миссис Эшфорд. Если я скажу что-нибудь... неудобное... про верхние этажи, Муффин потеряет терапевта. А у неё прогресс, Глория. Настоящий прогресс. Она уже не лает на дверной звонок.

Глория стояла в лифте, держа тряпку, и смотрела на пожилую женщину, которая солгала полиции, чтобы невротическая собака не потеряла психотерапевта. И самое страшное — это было логично. В мире «The Pinnacle» это было совершенно, убийственно логично.

— Миссис Делакруа, — сказала Глория тихо, — Муффин не потеряет терапевта. Я обещаю.

— Как вы можете обещать?

— Потому что я очень хорошо мою полы. И люди, чьи полы я мою, хотят, чтобы я продолжала.

Делакруа моргнула. Потом медленно кивнула. Что-то в голосе Глории — какая-то стальная нота под мягкой тканью повседневности — убедило её больше, чем любой аргумент.

Двери открылись. Делакруа вышла.

Глория записала: «Делакруа — два голоса в квартире 22-12 ок. 01:00. Второй — тихий, командный. Не крик — власть. Делакруа боится Эшфорд. Вся вертикаль боится Эшфорд. Почему? Что Эшфорд может сделать кроме выселения? Или: что хуже выселения в здании, где твой этаж — это твоя личность?»

Лифт поехал дальше. Двадцать пятый. Двадцать шестой.

На двадцать шестом начиналась «Вершина». Глория почувствовала это физически — не только по тому, как изменился воздух (чище, суше, с примесью чего-то ненавязчиво дорогого — диффузор?), но и по тому, как изменилась тишина. Внизу тишина была пористой, проницаемой — сквозь неё просачивалась жизнь. Здесь тишина была монолитной. Как стена. Как сейф.

Двери открылись. Вошёл мужчина — высокий, загорелый, в пальто, которое стоило больше, чем машина Глории (если бы у неё была машина). Глория его знала: Ричард Хант, тридцать второй этаж. Управляющий инвестиционным фондом. Развёлся дважды, женат в третий раз, каждая жена — на пятнадцать лет моложе предыдущей. Мусор: пустые коробки от часов «Ролекс» (подарки текущей жене), квитанции из ювелирного (подарки небыстрой жене), и бутылки из-под виски «Макаллан» (подарки самому себе).

Хант вошёл и достал телефон. Набрал номер. Глория стала частью стены.

— Нейл? Это Ричард. Ты слышал?.. Да, парень с двадцать второго. Кошмар, правда?.. Нет, полиция говорит — суицид. Руссо какой-то ведёт... Нет, не знаю. Слушай, я не об этом звоню. Совет жильцов собирается в четверг. Виктория хочет обсудить... — он покосился на Глорию. Она интенсивно тёрла кнопку двадцать шестого этажа, демонстрируя полное отсутствие мозговой деятельности. — ...хочет обсудить тот самый вопрос. С землёй. Говорит, что всё идёт по плану и что... — пауза, — что *проблема решилась сама собой*.

Глория тёрла кнопку. Кнопка сияла. Глория тёрла кнопку дальше.

— Да, именно так она сказала. «Решилась сама собой». Я тоже напрягся, Нейл. Но ты знаешь Викторию — с ней не поспоришь... Да. Четверг. Не опаздывай. Ты же помнишь, что она сделала с Мортоном, когда он опоздал на десять минут?.. Вот именно. Всё. До четверга.

Он повесил трубку. Двери открылись на тридцать втором. Хант вышел, не взглянув на Глорию, как не глядят на мебель.

Двери закрылись.

Глория стояла в пустом лифте. Вивальди играл «Лето». Солнечная, лёгкая мелодия, совершенно не подходящая к тому, что только что прозвучало.

*«Проблема решилась сама собой.»*

Виктория Эшфорд сказала это о Дэниеле Торресе. О человеке, чьё тело лежало на тротуаре шесть часов назад.

Проблема. Решилась. Сама собой.

Глория достала блокнот. Рука — которая не дрожала уже пятнадцать лет — слегка подрагивала. Не от страха. От ярости. Тихой, дисциплинированной, профессиональной ярости — той, которая не сжимает кулаки, а точит карандаш.

Она записала: «Хант → Нейл (кто?). Совет жильцов — четверг. Виктория: "проблема решилась сама собой". Вопрос "с землёй". Связь с Дэниелом? Дэниел = проблема?»

И ниже, отдельной строкой, подчеркнув дважды:

*«Что она сделала с Мортоном?»*

Лифт ехал вверх. Глория ехала вместе с ним.

Сорок этажей. Двести квартир. Четыреста секретов.

И один лифт, в котором Вивальди играл «Лето», пока уборщица с ведром составляла дело об убийстве.

Глория нажала кнопку первого этажа. Пора было вернуться вниз. Обдумать. Переварить. И сделать то, чего она не делала уже очень, очень давно.

Составить план.

Двери открылись в лобби. Реджинальд стоял на посту. Мрамор блестел.

Глория вышла из лифта, подобрала ведро из угла и направилась к выходу. Смена закончилась. Тряпка и швабра — до завтра.

Но прежде чем выйти, она обернулась и посмотрела на панель лифта. Сорок кнопок. Сорок миров. И где-то между ними — правда о мальчике, который упал.

— До завтра, Реджинальд.

— До завтра, мэм.

Три миллиметра кивка. Как всегда.

Глория вышла в ноябрьский Манхэттен. Мокрый, серый, равнодушный. Город, которому было плевать на одного мёртвого программиста.

Но Глории было не плевать. И это, подумала она, стоя на тротуаре с ведром в руке, было самым опасным, что случилось с ней за последние пятнадцать лет.