Глава 23. Её правда - ночь в моей комнате

Она рассказывала долго, сбивчиво, иногда запинаясь, иногда замолкая — я не перебивала, давала ей время. Мы сидели на скамейке, уже стемнело, зажглись фонари. Я замёрзла, но не могла уйти — я слушала.

— Мой отец — военный, — начала она. — Ты знаешь. Но ты не знаешь, что он был не просто строгим. Он бил меня. Ремнём, кулаками, чем попало. За оценки, за то, что я не так посмотрела, за то, что я была слишком громкой. Мама ничего не делала — она боялась. Она сама была жертвой. Она молчала. Мы обе молчали.

Я смотрела на неё, и мне хотелось плакать — не от жалости, а от того, что я не знала. Я думала, она просто злая, а она была сломленной.

— Когда я встретила тебя, — продолжала она, — ты была первой, кто смотрел на меня без страха. Ты не боялась моих синяков, моей грубости. Ты просто была рядом. И я полюбила тебя. Сразу. Но я испугалась. Я знала, что отец сделает со мной, если узнает. И я стала делать вид, что ты для меня ничего не значишь.

— Я помню, — сказала я.

— Я толкнула тебя у шкафчиков, — сказала она. Голос дрогнул. — Я помню, как ты упала. Как у тебя была шишка. Я хотела подойти, обнять, извиниться. Но я не могла. Я думала, если я буду злой — мне будет легче. Что я перестану любить.

— Перестала? — спросила я.

— Нет, — ответила она. — Не перестала. Я любила тебя всё время. Даже когда ты ушла. Даже когда я делала вид, что мне всё равно. Я искала тебя в каждой девушке, с которой встречалась. Я искала твои глаза, твой голос, твою улыбку. И не находила.

Она помолчала. Я взяла её руку — впервые. Она вздрогнула, но не отдернула.

— В лагере, — сказала я. — Почему ты так поступила?

Она закрыла глаза. Дышала тяжело.

— Я испугалась. Я услышала себя. Я поняла, что если не остановлюсь — я разобью свою жизнь. Что отец убьёт меня. Или себя. Или нас обеих. Я думала, если я скажу «это шутка», всё исчезнет. Что я смогу забыть и жить нормально.

— И ты смогла?

— Нет. Я ненавидела себя. Каждый день. Я смотрела на тебя в школе, как тебя травят, и ничего не делала. Я хотела закричать, сказать, чтобы они отстали. Но я молчала. Я думала, что если я не вмешаюсь — значит, это не моя вина.

— Это была твоя вина, — сказала я. Не зло, а просто констатируя.

— Я знаю. — Она повернулась ко мне. Слёзы текли по её щекам. — Я знаю, Саша. И я никогда не смогу это исправить. Я могу только... быть здесь. Если ты позволишь.

Я смотрела на неё. На её мокрое лицо, на её дрожащие руки. И я поняла, что не могу ненавидеть её. Я устала ненавидеть.

— Ты здесь, — сказала я. — Этого достаточно.

Мы сидели на скамейке до ночи. Разговаривали — о простом, о прошлом, о том, что будет. Она рассказывала про колледж, про подруг, про то, как она бросила курить (почти), как пыталась забыть меня и не могла.

Я слушала и чувствовала, как внутри оттаивает лёд.

Когда мы встали, чтобы расходиться, она взяла мою руку.

— Я не хочу прощаться, — сказала она.

— Тогда не прощайся, — ответила я. — Я не ухожу.

Мы стояли под фонарём. Она смотрела на меня с той же детской мольбой, с какой она когда-то смотрела на меня, когда я уходила из школы.

— Можно я тебя обниму? — спросила она.

— Можно, — сказала я.

Она обняла меня. Крепко, до хруста в рёбрах, как будто боялась, что я исчезну. Я обняла её в ответ.

Я чувствовала запах её волос — ментол и ещё что-то горьковатое, как полынь. Чувствовала, как она дрожит.

— Я не уйду, — прошептала она.

— Я знаю, — ответила я.

Мы стояли так долго, что прохожие, наверное, думали, что мы сумасшедшие. Но мне было всё равно.