I.IX

Ночные разговоры

Она стала оставаться у него в комнате. Ложилась рядом на кровать, свернувшись калачиком, и Драко чувствовал легкий холодок, исходящий от неё. Иногда он засыпал под её тихое бормотание — она рассказывала ему истории, которые подслушала за день, и её голос убаюкивал его лучше любого снотворного.

— ...а та девочка с Когтеврана, представляешь, влюбилась в мальчика с Пуффендуя, и теперь они встречаются в библиотеке и целуются, когда мадам Пинс не видит...

— Ммм, — мычал Драко в полусне.

— ...а профессор Флитвик сегодня чуть не упал с книжного шкафа, когда доставал фолиант, и все смеялись, а он обиделся...

— Угу.

— ...Драко?

— М?

— Ты спишь?

— Уже почти.

— Я тебя люблю.

Тишина. Драко открыл глаза и уставился в потолок.

— Что ты сказала?

— Ничего, — быстро ответила Миртл. — Спи.

— Миртл.

— Я сказала, что люблю тебя, — выпалила она. — Ну и что? Я призрак. Я могу говорить что угодно. Это ничего не значит.

Драко сел на кровати и посмотрел на неё.

Она лежала рядом — насколько призрак вообще может лежать — и смотрела куда-то в сторону, пряча глаза за толстыми стёклами очков. Лунный свет падал на неё сквозь неплотно задёрнутые шторы, делая её кожу ещё более бледной, почти светящейся.

— Сними очки, — вдруг сказал Драко.

Миртл вздрогнула и повернулась к нему.

— Что?

— Сними очки. Я хочу тебя видеть.

— Ты меня видишь. Я прямо перед тобой.

— Я хочу видеть тебя настоящую. Без стёкол.

Миртл молчала долго. Так долго, что Драко уже решил, что она откажется. Но потом её рука медленно поднялась к лицу.

Она сняла их, убрала с лица все.

И Драко забыл, как дышать.

Она была... он даже не мог подобрать слова. В магическом мире было заклинание, чтобы описать красоту, но ни одно из них не подходило. Потому что Миртл была не красива той правильной, холодной красотой, к которой его приучили с детства — красотой матери, красотой аристократок на балах, красотой Панси с её идеальными чертами.

Миртл была красива иначе.

Огромные глаза — тёмно-карие, почти чёрные в этом свете — смотрели на него с такой беззащитностью, что у него сжалось сердце. Ресницы — длинные, густые, чуть влажные от вечных слёз — отбрасывали тени на бледные скулы. Губы — полные, чуть припухшие, как у человека, который много плакал в детстве, но сейчас в них не было горечи, только лёгкая дрожь от волнения.

Её кожа светилась тем особенным, жемчужным светом, который бывает только у призраков — но Драко казалось, что он видит в ней отблески той живой девушки, какой она была когда-то. Той, что пряталась в туалете от обидчиков и плакала в одиночестве.

Волосы — длинные, прямые, мышиного цвета — сейчас казались ему не тусклыми, а серебристыми в лунном свете. Они струились по подушке, которой она не касалась, и Драко захотелось провести по ним рукой, хотя знал, что не почувствует ничего, кроме холода.

— Что ты там увидел? — прошептала Миртл, испуганная его молчанием. — Я страшная, да? Я знаю, я всегда была страшная, меня все дразнили, я...

— Ты прекрасна, — перебил он.

Она замерла.

— Что?

— Ты прекрасна, Миртл. Самая прекрасная женщина, которую я видел в своей жизни.

Её глаза расширились. Губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось. А потом по её щеке покатилась слеза — призрачная, испарившаяся в воздухе, не долетев до подушки.

— Ты врёшь, — прошептала она.

— Я никогда не вру. Малфои не врут. Мы говорим правду, какой бы неприятной она ни была. — Он протянул руку и провёл пальцами по воздуху там, где должна была быть её щека. — И правда в том, что я никогда не видел никого красивее тебя.

Миртл смотрела на него, и в её глазах плескалось столько боли, надежды и неверия, что Драко показалось, будто он тонет в них.

— Можно я... можно я поцелую тебя? — спросила она едва слышно.

Вместо ответа он наклонился и прижался губами к её губам.

Холод. Пустота. Почти ничего.

Но Драко чувствовал, как она дрожит. Как её бесплотные руки обнимают его за шею, не касаясь, но окутывая холодом. Как её дыхание — если у призраков бывает дыхание — смешивается с его.

Когда он отстранился, Миртл улыбалась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь — улыбалась так, как не улыбалась, наверное, никогда за всю свою смерть.

— Я люблю тебя, Драко Малфой, — сказала она. — Ты самый странный, самый колючий, самый невероятный человек, которого я встречала.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было обычной колючести. Только тепло. — Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете.

Она прижалась к нему — насколько могла. Её голова легла ему на грудь, и Драко чувствовал холод, разливающийся по телу. Но это был хороший холод. Живой.

— Надень очки обратно, — сказал он тихо.

Миртл подняла голову, удивлённая.

— Зачем? Ты же сказал, что я красивая без них.

— Потому что если ты будешь лежать рядом без очков и смотреть на меня такими глазами, я никогда не усну. А мне завтра рано вставать и лечить идиотов, которые суют нос куда не надо.

Миртл рассмеялась — тем самым смехом, от которого у него внутри всё переворачивалось. Надела очки. И снова стала той самой Плаксой Миртл, которую все знали.

Но Драко теперь знал другое.

Под этими стёклами, под этой вечной обидой, под всей её нелепостью скрывалась самая прекрасная женщина в мире.

И она была его.