6 глава (его квартира)

От лица Минхо

Пятница, 19:30

Дождь кончился, но мы всё ещё стояли в восточном крыле. Её голова лежала у меня на груди, мои пальцы перебирали её волосы. Я не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Я боялся, что когда она уйдёт — всё станет как раньше. Пустота. Сигареты. Стены, на которые можно смотреть часами.

— Минхо, — сказала она тихо.

— Мм?

— Ты где живёшь?

Я замер.

Никто не спрашивал меня об этом. Друзьям — если тех, кто делает за тебя грязную работу, можно называть друзьями — было всё равно. Брату — тем более. А те немногие девушки, которые крутились вокруг, хотели не моего дома, а моего имени.

— Зачем тебе? — спросил я осторожно.

— Хочу увидеть, где ты спишь, — ответила она так просто, будто это было самое обычное дело в мире. — Хочу понять, какой ты, когда никто не видит.

— Я не приглашаю к себе.

— А меня пригласишь.

Это был не вопрос. Это была констатация факта. И чёрт возьми, она была права.

Я вздохнул.

— Ладно. Но если ты потом не захочешь ко мне приближаться — я предупреждал.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах не было страха. Только любопытство.

— Не бойся, — сказала она. — Я не из пугливых.

Я усмехнулся.

— Пошли.

---

Мы вышли из школы через чёрный ход — там, где не было камер. Моя машина стояла на служебной парковке, чёрный «Генезис», который брат подарил мне на восемнадцать лет. Я ненавидел эту машину. Она пахла деньгами, которых я не заработал, и кровью, которую я не проливал.

— Садись, — сказал я, открывая перед ней пассажирскую дверь.

Она села молча. Не комментировала. Не спрашивала, откуда у меня такая тачка. Большинство на её месте уже строили бы глазки или лезли целоваться. Она просто сидела и смотрела в окно, пока я вёл машину через ночной город.

— Ты не хочешь спросить, откуда у меня деньги? — не выдержал я.

— Хочу, — ответила она. — Но ты сам расскажешь, когда будешь готов.

— А если я никогда не буду готов?

— Тогда не расскажешь. — Она повернулась ко мне. — Я не собираюсь лезть в твою голову с отмычкой, Минхо. Я просто буду рядом. Если ты захочешь открыться — откроешься.

Я сжал руль так, что побелели костяшки.

Она даже не представляла, как сильно эти слова меня ранили. И спасали одновременно.

---

Пятница, 20:00. Жилой комплекс «Ханыль», 23 этаж.

Квартира встретила нас тишиной.

Я включил свет, и Сохён остановилась на пороге. Я смотрел на её лицо, пытаясь угадать, что она думает. Голая бетонная стена вместо обоев. Ни картин, ни фотографий, ни растений. Только диван (чёрный), стол (стеклянный), пепельница (полная) и окна от пола до потолка — вид на весь город.

— Здесь… пусто, — сказала она тихо.

— Я не люблю вещи. Они не уходят. Их не нужно хоронить.

Она повернулась ко мне. В её глазах блеснуло что-то — не жалость, нет. Понимание.

— Покажешь свою комнату?

Я кивнул. Повёл её по коридору. Мимо спальни брата — туда я никогда не заходил. Мимо ванной — там всё стерильно белое. К своей комнате в самом конце.

Дверь скрипнула, когда я открыл её.

Моя комната была единственным местом в квартире, где я был настоящим. Здесь не было бетонных стен. Здесь стены были покрыты рисунками. Моими рисунками.

Я рисовал, когда не мог спать. Когда боль становилась слишком большой. Когда внутри поднималось что-то, что нельзя было выпустить наружу иначе.

Сохён вошла медленно, разглядывая каждый лист.

Вот мать. Я нарисовал её по памяти — улыбающуюся, с цветами в руках. Единственная цветная работа в комнате. Всё остальное — уголь, сепия, чёрный карандаш.

Вот брат. Я нарисовал его как тень — без лица, без формы, просто тёмное пятно, которое нависает надо всем.

Вот волки. Стая. Я нарисовал их в тот год, когда мама умерла. Они были моей семьёй. Моей настоящей семьёй — дикой, свободной, никому не подчинённой.

Вот дерево. Сломанное. Как у неё в блокноте.

Сохён остановилась перед этим рисунком.

— Это ты нарисовал? — спросила она.

— Да.

— Когда?

— На следующий день после того, как ты назвала меня трусом.

Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — но она не плакала.

— Ты видел мой рисунок в блокноте. На подоконнике.

— Видел, — признался я. — Я ходил за тобой. Не чтобы напугать. Просто… не мог оторваться.

— Ты перерисовал его.

— Добавил крылья. — Я подошёл ближе. — Потому что твоё дерево не должно быть просто сломанным. Оно должно летать.

Она стояла, смотрела на меня, и я видел, как она борется с собой. Хочет подойти. Хочет обнять. Но боится.

Чего? Меня? Себя? Того, что это всё — ненадолго?

— Минхо, — сказала она шёпотом. — Ты талантлив.

— Я хулиган.

— И то, и другое.

Я не выдержал. Сделал шаг к ней. Взял её лицо в свои ладони. Посмотрел в глаза.

— Ким Сохён, — сказал я. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.

— Может, представлю, — ответила она.

Я поцеловал её.

Не так, как в восточном крыле. Не медленно. Жадно. Так, будто от этого поцелуя зависела моя жизнь.

Она ответила. Её руки обвили мою шею. Мои руки скользнули по её спине, прижимая ближе. Так близко, что между нами не осталось воздуха.

— Минхо, — прошептала она между поцелуями.

— Мм?

— Я хочу остаться.

— Останься, — сказал я хрипло.

---

Мы сидели на моей кровати — чёрное постельное, никаких подушек, только тонкое одеяло. Сохён сняла обувь и поджала ноги под себя. Я смотрел на её пальцы — тонкие, в краске.

— Расскажи о своём отце, — попросила она.

Я помедлил.

— Он сидит. Убийство. Непредумышленное — так сказал адвокат. Но он всё равно убил человека.

— Ты злишься на него?

— Не знаю. — Я посмотрел в потолок. — Я злюсь на всех. На него — за то, что оставил. На мать — за то, что умерла. На брата — за то, что он не она. На себя — за то, что не могу ничего изменить.

— А на меня?

Я повернул голову. Она смотрела на меня в упор.

— На тебя я не могу злиться, — признался я. — Пытался. Не получается.

— Почему?

— Потому что ты первая, кто посмотрел на меня не как на монстра. Ты увидела мальчишку, который приносит пирожные на день рождения. А я думал, что убил этого мальчишку три года назад.

Она молчала. Просто смотрела.

— Ты не убивал его, — сказала она наконец. — Ты спрятал его. В самой глубокой комнате своей души. Потому что боялся, что если он выйдет наружу — его убьют по-настоящему.

Я не ответил.

Потому что она была права.

Чёрт возьми, она всегда была права.

---

Пятница, 22:30.

Мы лежали на кровати. Не спали — просто лежали, глядя в потолок. Её голова у меня на плече. Моя рука обнимает её за талию.

— Минхо, — сказала она.

— Мм?

— А если твой брат узнает, что я здесь?

Я напрягся. Не хотел думать об этом. Не сейчас.

— Не узнает, — сказал я. — У него своя квартира. Он приходит сюда раз в месяц — проверить, не свихнулся ли я.

— А ты свихнулся?

— С тобой — да, — ответил я. — В хорошем смысле.

Она тихо засмеялась — в первый раз я слышал её смех. Тихий, тёплый, как чай зимой.

— Ты умеешь смеяться, — сказал я.

— Ты умеешь говорить комплименты, — ответила она.

— Это был не комплимент. Это была констатация факта.

Она повернулась ко мне. Её лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовал её дыхание на своих губах.

— Минхо, — прошептала она.

— Что?

— Поцелуй меня ещё раз.

Я поцеловал.

Не жадно. Не медленно. Нежно. Так, как будто она была последней каплей воды в пустыне, а я умирал от жажды три года.

Её пальцы скользнули под мою футболку. Я замер.

— Сохён, — сказал я, отрываясь от её губ. — Ты уверена?

— Более чем, — ответила она.

Я смотрел в её глаза — тёмные, глубокие, без тени сомнения. Она не боялась. Не играла. Не требовала.

Она просто была здесь. Со мной.

— Если мы сделаем этот шаг, — сказал я тихо, — обратной дороги не будет.

— А я не хочу обратной дороги, — ответила она.

Я снова поцеловал её. Медленно, вдумчиво, запоминая каждое прикосновение.

Её руки скользнули по моей спине, и я почувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, неконтролируемое. Не похоть. Нет. Что-то большее.

Благодарность.

За то, что она есть. За то, что не сбежала. За то, что смотрит на меня не как на чудовище.

— Сохён, — прошептал я в её волосы. — Ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь.

— Тогда покажи, — ответила она.

Я показал.

Не спеша. Не грубо. Не так, как я делал всё в своей жизни — через силу, через боль, через «надо».

Я показал ей, что умею быть нежным.

Что умею любить.

Что внутри меня, под всеми шрамами и слоями грязи, ещё жив тот самый мальчик, который приносит пирожные на день рождения.

И она его не боится.

---

Суббота, 3:47.

Я не спал.

Она спала рядом — свернувшись калачиком, уткнувшись носом мне в плечо. Её дыхание было ровным, тёплым. Её пальцы даже во сне сжимали край моей футболки — будто боялись, что я исчезну.

Я смотрел на неё и не верил.

Что она здесь.

Что она выбрала меня.

Что я не разрушил это ещё.

За окном горел город. Миллионы огней, миллионы жизней. Но для меня существовала только одна.

Я осторожно поцеловал её в макушку. Она не проснулась, но улыбнулась во сне.

Я закрыл глаза.

И впервые за три года не боялся кошмаров.

Потому что настоящий кошмар был — проснуться и обнаружить, что её нет рядом.

А она была.

И это было всё, что имело значение.

---

Суббота, 7:15.

Я проснулся от того, что кто-то гладил меня по щеке.

Сначала я не понял, где нахожусь. Обычно я просыпаюсь от сирены или от собственного крика. Но сегодня — от прикосновения. Мягкого, невесомого.

Я открыл глаза.

Сохён смотрела на меня. Она уже не спала — просто лежала рядом и водила пальцем по моей скуле.

— Доброе утро, — сказала она тихо.

— Доброе, — ответил я хриплым со сна голосом.

— Ты красиво спишь.

— Я не сплю красиво. Я сплю как убитый.

— Ты спокойный, — сказала она. — Без маски. Просто мальчик.

Я перехватил её руку и прижал к губам.

— Ты останешься на завтрак? — спросил я.

— А у тебя есть еда?

— Нет, — признался я. — Но есть деньги и доставка.

Она улыбнулась.

— Заказывай. Я научу тебя есть не в одиночку.

Я смотрел на неё — заспанную, с растрёпанными волосами, в моей футболке (она натянула её ночью, потому что «твоя простыня колючая, а футболка пахнет тобой»).

И думал:

«Я люблю её».

Я не сказал этого вслух. Боялся. Слишком рано. Слишком страшно.

Но я знал это.

Так же точно, как знал, что солнце встаёт на востоке, а брат рано или поздно попытается её убить.

Я должен был защитить её.

Даже если для этого придётся стать тем, кем я боялся стать.

Даже если для этого придётся пойти против собственной крови.