ПРОЛОГ «ТЕНИ ДО ВСТРЕЧИ»

Часть 1. Маркс. Как закалялась сталь

Мне пять лет. Я сижу под столом на кухне и смотрю, как отец бьёт мать.

Не просто бьёт. Он методично, спокойно, как мясник разделывающий тушу, наносит удар за ударом. Она не кричит. Она давно научилась не кричать. Только хрипит, когда кулак попадает в живот.

— Ты никчёмная сука, — говорит отец. Спокойно. Как будто обсуждает погоду. — Я принёс в дом деньги, а ты? Ты даже борщ сварить не можешь нормально.

— Я сварю, — шепчет мать. — Я сейчас...

Он бьёт её по лицу. Кровь летит на линолеум. Капли красные, яркие. Я запомню этот цвет на всю жизнь.

Отец уходит. Мать лежит на полу. Я выползаю из-под стола, трогаю её за плечо.

— Мама?

Она поднимает голову. Смотрит на меня. И в её глазах — не боль. Стыд.

— Ты ничего не видел, Маркс. Слышишь? Ничего.

— Почему ты не уйдёшь?

— Куда? — она смеётся. Смех сухой, как прошлогодние листья. — Кому я нужна с таким сыном?

С ТАКИМ СЫНОМ.

В пять лет я узнаю, что я — проблема. Обременение. Повод, чтобы терпеть.

Мне семь лет. Я в детском саду. Воспитательница говорит маме на родительском собрании:

— Ваш Маркс очень агрессивный. Он ударил мальчика, который отобрал у него игрушку.

Мама краснеет. Извиняется. Дома она плачет.

— Ты как отец, — шепчет она. — Такой же злой. Такой же...

Она не договаривает. Но я слышу «ненужный».

В семь лет я понимаю: быть злым — плохо. Но быть добрым — ещё хуже. Добрых бьют. Как маму. Как меня.

Мне девять лет. Мать приходит с работы синяя. Отец снова приложился. Я беру кухонный нож. Я не хочу убивать. Я хочу, чтобы он испугался.

— Убери, щенок, — смеётся отец. — Ты даже порезаться боишься.

Я режу свою руку. Ножом. Прямо при нём. Кровь течёт по пальцам, капает на пол.

— Боишься? — повторяю его вопрос. — Смотри. Я не боюсь.

Отец смотрит на меня впервые как на человека. Не как на вещь. Как на опасного.

Он уходит в ту ночь и не возвращается три дня. А когда возвращается — мать молчит.

Я понял урок. Страх работает. Боль работает. Уважение работает. Всё остальное — нет.

Мне одиннадцать. Я в школе. Учительница говорит:

— Маркс, ты способный мальчик, но почему ты такой холодный? Почему не дружишь с одноклассниками?

— Потому что они слабые, — отвечаю я.

— А ты?

— Я сильный. Сильным не нужны друзья.

Она вздыхает и ставит мне двойку за поведение.

Дома мать плачет над дневником.

— Ну почему ты таким вырос? Я тебя любила, я тебя...

— Не надо, мама. — Я забираю у неё дневник. — Ты меня не любила. Ты боялась отца и делала вид, что меня не существует. Я вырос сам.

Она замолкает. Потому что это правда.

Мне четырнадцать. Мать умирает. Официально — от сердечной недостаточности. Я знаю правду: она просто перестала хотеть жить.

В день похорон я стою у могилы один. Никого. Ни родственников, ни друзей. Никто не пришёл.

Я даю себе клятву: никогда больше не зависеть от любви. Любовь — это слабость. Слабость — это смерть.

В пятнадцать я совершаю первое убийство.

Не из жестокости. Из необходимости. Один из отцовских друзей приходит к нам в квартиру, садится на мамину кровать и говорит:

— Ты теперь один, пацан. Должен кому-то. Я помогал твоему отцу. Теперь ты работаешь на меня.

— Нет, — говорю я.

— Нет? — он смеётся. — А кто тебя кормить будет? Ты нищий, Маркс. И всегда им будешь.

Я жду три дня. Слежу. Узнаю, где он пьёт кофе по утрам. Выхожу из подворотни с ножом — тем самым, которым резал руку.

— Я не буду на тебя работать, — говорю тихо. — Ты будешь работать на меня или умрёшь.

Он смеётся. Я бью первым. Не в живот. В шею. Сразу.

Он падает. Глаза белые, как варёные яйца. Булькает горлом.

Я стою над ним и не чувствую ничего. Ни страха, ни жалости, ни радости.

Ничего.

В шестнадцать у меня свой небольшой бизнес. В восемнадцать — команда. В двадцать — город говорит обо мне шёпотом.

Маркс Беров. Самый опасный человек. Холодный. Расчётливый. Нормальных чувств не имеет.

Почему? Потому что нормальные чувства — это роскошь. А я выживал.

В двадцать два я встречаю девушку. Впервые в жизни мне кто-то нравится. Она смеётся надо мной. Идёт на свидание с другим. Я не убиваю её — я просто стираю её из памяти. Раз и навсегда.

Вывод: открываться опасно. Близкие предают. Любовь — ловушка.

Остаётся только сила, деньги, страх.

И пустота.

В пустоте я живу четыре года. Пока в кафе «Чёрный кофе» не вижу рыжие кудри.

Марьяне восемнадцать. Она смотрит в книгу, не поднимает головы. Но я чувствую: под этой тихой оболочкой — огонь. Такой же, как во мне когда-то.

— Я испорчу тебя, — шепчу я, глядя на неё через стекло. — Или ты меня. Или мы друг друга. Но я не успокоюсь, пока ты не станешь моей.

Олег спрашивает: «Ты уверен?».

Я не отвечаю.

Потому что внутри меня — впервые за много лет — не пустота.

Пожар.

---

Часть 2. Марьяна. Как учатся плакать без звука

Мне четыре года. Я в детском саду. Мы лепим из пластилина.

— У тебя грязные руки, — говорит воспитательница. — Почему ты такая неопрятная?

— Мама умерла, — отвечаю я. — Она не может меня мыть. Но папа пытается.

Воспитательница краснеет. Отворачивается. Другие дети слышат и запоминают: девочка без мамы. Странная.

— Твоя мама в раю? — спрашивает мальчик Коля.

— Не знаю.

— Значит, ты полусирота. Это как половинка человека.

Мне четыре года, и я узнаю, что я — не целая. Половина.

Потом меняется садик. Папа выходит на работу, его переводят в другой город. Новая группа, новые дети.

— А где твоя мама? — спрашивает девочка с бантиками.

— Умерла.

— А почему ты не плачешь?

— Потому что папа сказал, что слёзы не помогают.

Девочка с бантиками говорит на весь сад: «У этой девочки нет мамы, и она даже не плачет. Она бесчувственная».

Бесчувственная.

С этого момента меня не любят. Не бьют — нет, в четыре года дети не бьют. Они делают хуже: они притворяются, что меня не существует. Когда я подхожу играть — они уходят. Когда я сажусь за стол — рядом никто не садится.

Я одна в мире людей.

Мне шесть лет. Папа женится во второй раз. Мачеха — высокая, красивая, с холодными глазами. Она говорит отцу:

— Девочка странная. Она постоянно смотрит в одну точку.

— Она пережила потерю, — отвечает папа. — Она справится.

Мачеха не хочет, чтобы я справилась. Она хочет, чтобы я исчезла.

— Ты не моя дочь, — шепчет она мне в спину, когда папа не слышит. — Ты обуза. Если бы не ты, мы жили бы лучше.

Мне семь лет. Я иду в школу. Первый класс, первый звонок, белые бантики.

Дети смотрят на мои рыжие волосы.

— Рыжая, рыжая, конопатая, — дразнит мальчик. — Убила деда лопатой.

— Неправда, — тихо говорю я. — Мой дед жив.

— А мама? — спрашивает девочка. — Маму убила?

Я замолкаю. Они запоминают: на эту тему можно нажимать. Больно. Значит, интересно.

Мне девять лет. Учительница вызывает отца.

— Ваша Марьяна очень замкнутая. С ней никто не дружит. Она не участвует в играх, не поднимает руку. Мы думаем, ей нужен психолог.

— Нет ей психолога, — отрезает мачеха, которая пришла вместо отца. — Она просто ленивая и необщительная. Перерастёт.

Дома она говорит мне:

— Если ты скажешь папе, что мы с тобой разговаривали, я вырву твои рыжие волосы. С корнями. Поняла?

— Поняла.

Я не говорю папе. Никогда. Потому что если я скажу — он расстроится. А он и так часто плачет ночью. Я слышу.

Мне одиннадцать. Отец с мачехой расстаются. Я радуюсь впервые за три года. Но радость длится недолго.

— Я встретил женщину, — говорит папа. — Её зовут Елена. У неё есть сын. Мы будем жить вместе.

— А я? — спрашиваю я.

— Ты будешь с нами. Ты же моя дочь.

Лена оказывается хуже первой мачехи. Та хотя бы не притворялась. А эта — улыбается папе, а мне говорит:

— Твой отец — слабак. Если бы не ты, он бы нашёл нормальную женщину, а не мою сестру. Но ты вечно торчишь между нами.

Я не понимаю, почему я — проблема. Я ничего не делаю. Я учусь, убираю, готовлю. Я стараюсь быть незаметной. Чем незаметнее я, тем меньше меня ненавидят.

Но меня всё равно ненавидят.

В школе — за рыжие волосы. Дома — за то, что существую.

Мне тринадцать. Последний день зимы. Папа говорит:

— Марьяна, мы с Леной едем за ёлкой. Настоящей, лесной. Ты как, с нами?

— Я лучше дома, — говорю я. — У меня контрольная.

— Ну как хочешь. Мы быстро.

Они не возвращаются.

В час ночи звонок из больницы. Врач говорит:

— Ваш отец и его жена попали в аварию. Водитель встречной машины был пьян. Ваш отец... Он не выжил. Жена в реанимации.

Я не плачу. Я сижу на кухне, смотрю на немытую посуду и не плачу.

Потому что если я заплачу — я сломаюсь. А мне нельзя ломаться. Я одна.

Мне четырнадцать. Я живу у дальней тёти, которую видела два раза в жизни.

— Девочка, — говорит она, — ты будешь жить у меня, но я не твоя мать. Учись, работай, не отсвечивай. Поняла?

— Поняла.

Я как всегда всё понимаю. Я обуза. Я лишняя. Я та, от кого хотят избавиться.

В школе меня начинают травить по-настоящему.

— Сирота, — шепчут в спину. — Никому не нужная.

Я привыкаю. Я делаю вид, что не слышу. Но однажды мальчик дёргает меня за волосы.

— Больно? — спрашивает.

— Нет, — вру я.

— А так? — он дёргает сильнее. Вырывает прядь.

Я кричу. Впервые. Все смеются.

Учительница делает вид, что ничего не произошло.

Мне пятнадцать. У меня появляется первая подруга — Эмили. Она новенькая, никто ей не рассказал, что я изгой. Она садится рядом со мной и говорит:

— Привет. У тебя красивые волосы.

Я не знаю, что ответить. Мне никто никогда не говорил, что мои волосы красивые.

— Спасибо, — шепчу.

С этого дня я не одна. Но боль не уходит. Каждый день кто-то толкает, обзывается, смеётся. Я не жалуюсь. Жаловаться — значит показывать слабость.

Мне семнадцать. Тётя говорит:

— Я больше не могу тебя содержать. Ты совершеннолетняя через год. Справляйся сама.

Я снимаю маленькую квартиру. Учусь, работаю уборщицей по выходным. Сплю по четыре часа. Не жалуюсь.

Потому что жаловаться некому.

Мне восемнадцать. Я в кафе «Чёрный кофе». Читаю книгу, пью капучино. Чувствую взгляд.

Поднимаю глаза.

Напротив, через стекло, сидит мужчина. Чёрные волосы, карие глаза, руки в татуировках. Смотрит на меня так, будто я — еда, а он голодный.

Мне становится страшно.

Не так, как от школьников. Те — злые, стайные, трусливые. Этот другой. В его взгляде — сила. И холод.

И — под этим холодом — что-то жуткое.

Я опускаю глаза. Быстро допиваю кофе, собираю вещи и ухожу. Но спиной спиной чувствую — он смотрит мне вслед.

Дома я дрожу. Звоню Эмили.

— Эмиль, за мной какой-то мужик следил в кафе.

— Опиши.

— Высокий, брюнет, татуировки. Страшный.

— Боже, Марьяна, нормальных мужиков боишься.

— Он не нормальный. Он смотрел... как маньяк.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю. Я чувствую — от него исходит смерть.

Я не знаю тогда, что я права.

Я не знаю, что Маркс Беров — убийца.

Я не знаю, что он уже заказал моё досье.

Я не знаю, что скоро весь мой мир превратится в ад, в котором он будет и палачом, и спасителем, и любовью, и проклятием.

Я не знаю.

И от этого ещё страшнее.