Глава 8. Дом

Утро в родительском доме для Сакуры началось вверх дном.

- Сакура! Ты опять бросила туфли посреди прихожей!

И тебе доброе утро, мама.

Сакура замерла на середине лестницы, прикрыв глаза. Сосчитала до трёх. Спустилась.

Мебуки стояла в прихожей, держа в руках её ботильоны - за каблуки.

- Я их поставила к стене, - ровно сказала Сакура.

- Ты их швырнула к стене. - Мать составила обувь рядышком, идеально параллельно, носок к носку, и отступила, любуясь делом рук своих. - Носок к носку. Что, трудно?

Трудно не сказать тебе кое-что прямо сейчас. Вот это трудно.

- Прости.

- И кондиционер для белья. - Мебуки уже шла на кухню, и Сакура, как привязанная, шла следом, потому что разговор в этом доме всегда вёлся вдогонку. - Ты опять залила синий. Я же тебе сто раз: синий для постельного, розовый для одежды. Теперь всё бельё пахнет не пойми чем.

- Пахнет нормально.

- Пахнет твоим. - Мать открыла шкафчик, и Сакура внутренне сжалась, потому что знала, что будет дальше. - И чашки. Сколько раз. Чашки - на верхнюю полку, тарелки - на нижнюю. Ты ставишь как попало, а потом я ищу.

Чашки стояли с тарелками. Преступление века.

Соберись, - поднялся внутри боевой голос, тот, что держал её на плаву все эти годы. Это мелочи. Это просто мелочи. Не заводись из-за чашек, ты выше чашек.

- Я переставлю, мам.

- Да я уже переставила. - Мебуки захлопнула шкафчик. - Я всё всегда сама.

И вот это «я всё всегда сама» - выматывающее, многозначительное, протянутое через всю кухню, - было настоящим началом. Чашки, туфли, кондиционер были разминкой. Сакура налила себе воды, прислонилась к столешнице и приготовилась. Кофе в доме был, но пить его сейчас означало задержаться на кухне дольше, а задерживаться на кухне с матерью означало войну.

- Мам, мне на работу.

- На работу. - Мебуки произнесла это слово так, что оно скукожилось. - Тебе двадцать восемь, Сакура. У тёти Цубаки невестка второго родила. А я что? Я людям в глаза смотреть не могу.

- При чём тут невестка тёти Цубаки.

- При том, что у людей дети как дети. - Мать повернулась к ней, и в лице её было всё разом: усталость, обида, искренняя, ноющая, как застарелый зуб, тревога за дочь. - Замуж не вышла. Институт бросила. Работаешь не пойми кем - я и сказать-то толком не могу, чем ты там занимаешься. Хоть бы профессию приличную, раз уж семьи нет.

Не пойми кем...

- И кухню надо делать, - без перехода добавила Мебуки, проведя ладонью по дверце шкафчика, краска на которой потрескалась ещё лет пять как. - Видишь, всё облезло. Стыдно гостей звать.

- Вижу.

- Это денег стоит, Сакура. Я думала, ты поможешь. - Пауза, выверенная годами. - Мы в тебя в своё время вон сколько вложили. Сад, школа, репетиторы, Суна эта твоя. А ты даже на кухню матери...

И вот тут что-то у Сакуры тонко звякнуло.

Не от денег. Деньги бы она дала - теперь могла, теперь это было смешной суммой на фоне того, чем швырялись Учихи. Звякнуло от слова. Вложили. Как в проект. Как в депозит, который не оправдал процентной ставки.

- Вложили, - повторила Сакура тихо.

- А что я не так сказала?

- Ничего. - Она поставила стакан. Очень аккуратно. Не заводись. Не сейчас. У тебя голова должна быть холодной, не трать себя на это. - Всё так, мам. Я дам на кухню. На следующей неделе.

Мебуки на секунду опешила - она готовилась к сопротивлению, а получила согласие, и это сбило её с ритма. Но только на секунду.

- Деньги-то откуда? - прищурилась она. - Ты же «не пойми кем» работаешь.

Чёрт побери.

- Заработала, - сказала Сакура. - Представь себе.

- Не груби матери.

- Я не грублю. Я отвечаю.

В кухне стало тихо.

- Мне пора, - сказала Сакура глухо.

Мебуки поджала губы. Отвернулась к раковине, в которой не было посуды, и начала её зачем-то перетирать.

- Иди, иди. Тебе всегда пора.

Сакура поднялась к себе, села на край детской кровати и несколько минут просто дышала.

Так. Стоп. Выдохни.

Внутренний голос разворачивался - злой, привычный, держащий.

Это просто мать. Это просто утро. Ты выживала и не в таком. Ещё немного. Ещё чуть-чуть - и контракт, и деньги, и своя жизнь, и эта кухня с её облезлыми шкафчиками останется в прошлом навсегда.

Она оглядела комнату. Узкая кровать. Стол, за которым делала уроки. Выцветший постер на стене, который не было сил ни снять, ни оставить. Двадцать восемь лет - а словно и не уезжала никуда, словно и не было Суны, дизайна, катастроф, всей той взрослой, ободравшей её до костей жизни. Будто переступаешь порог этого дома - и тебе снова шестнадцать, и ты снова недостаточна.

Вот за это. Вот за это я и иду в их контракт. Чтобы больше - никогда. Чтобы никто и никогда не считал, сколько в меня "вложили".

Телефон в кармане завибрировал.

Она достала, глянула на экран - и впервые за утро что-то внутри отпустило.

На экране было «Саске-кун».

Сакура провела ладонью по лицу - стёрла с него всё, что там было, потому что с этим человеком нельзя было разговаривать с таким лицом, - и приняла вызов. Голос вышел уже ровным. Рабочим.

- Да.

- Ужин. В субботу. У моих родителей. - Без «здравствуй», без разгона. После матери эта голая прямота показалась почти отдыхом. - Будь готова к шести.

Сакура на секунду прикрыла глаза, перестраиваясь. Родители. Его. Дом Учих.

- Дома? - переспросила она наконец.

- Да.

- Кто будет?

- Мать. Отец. - И, ровно: - Узким кругом.

Узким кругом. То есть некуда деться. То есть твоя мать получит меня на блюде и будет резать ровно столько, сколько захочет.

- Поняла, - сказала Сакура вслух. - Тогда никаких блёсток. Без вечернего, без камней напоказ. Скромно, по-домашнему. Будущая невестка, которая хочет понравиться, а не ослепить.

- ...Хн. - И это «хн» прозвучало почти одобрительно.

- Что мне нельзя говорить? На что не наступать?

Пауза вышла чуть длиннее нужного.

- Отвечай коротко, - сказал он наконец. - Не вдавайся в детали. Мать замечает всё.

- Уже слышала. На гольфе.

- Повторю столько раз, сколько понадобится.

Сакура всё-таки усмехнулась - уголком рта, в пустую детскую комнату.

- До субботы, Саске-кун.

Он отключился, не прощаясь. Тоже как всегда.

Сакура опустила телефон на колени и какое-то время сидела, глядя на тёмный экран.

Два разговора за полчаса. Два мира.

В одном - родная мать, которая за двадцать восемь лет так и не научилась смотреть на дочь без счётчика: не замужем, без диплома, работает «не пойми кем», недотянула, недодала, не оправдала вложений. Вообще вся не такая. Где каждое второе слово - про то, чего в Сакуре не хватает.

В другом - чужой холодный человек, отдававший распоряжения как автомат и вешавший трубку, не прощаясь. Который не сказал ей ни единого тёплого слова. Но который ни разу, ни одного раза не дал ей почувствовать, что она недостаточна.

Бред, - подумала Сакура с тихой, усталой злостью. Учиха разговаривает со мной уважительнее, чем собственная мать.

Снизу донеслось знакомое - Мебуки опять что-то переставляла, и звякала посуда, и тянулось через весь дом вечное, безадресное «я всё всегда сама».

Сакура встала. Глянула на себя в зеркало - собранно, спокойно, маска на месте.

В субботу её ждал чужой дом, полный незнакомых ей Учих, и женщина, которая будет смотреть сквозь неё насквозь.

И, что самое смешное, этого Сакура боялась почему-то меньше, чем спуститься сейчас обратно на кухню.

Сначала ужин, - сказал внутренний голос. С матерью - потом.