Глава 2

‎‎Полицейский участок гудел, как поезд в туннеле: шаги, щелчки клавиш, монотонный звон телефонов. Дверь захлопнулась, и в нос ударил запах дешёвого отбеливателя и старого дерева. Ким Ён‑Су шёл между двумя патрульными, плечи его дрожали, взгляд метался по коридору, будто он искал высоту, с которой можно было бы спрыгнуть и исчезнуть.

‎

‎Комната для допросов была плоской и холодной; люминесцентная лампа разрезала воздух, оставляя вокруг резкий свет и глубокие тени. Стол блестел от лака, на нём виднелись едва заметные царапины — как следы, которые нельзя стереть до конца. Ён‑Гван открыл дверь и вошёл, не делая лишних движений; его фигура заполнила комнату, и тишина, казалось, сжалась.

‎

‎Ким опустился на стул, пальцы сжали край потёртой куртки. В его дыхании слышался табак и сахарный привкус вчерашнего чая. Глаза бегали, избегая прямого контакта; взгляд был полон испуга, но и чего‑то ещё — вины, возможно, или просто ужаса от того, что увиденное нельзя отмыть.

‎

‎— Вы видели её? — спросил Ён‑Гван ровно, как нож, которым аккуратно отделяют правду от лжи.

‎

‎— Я… видел, как она шла, — выдавил Ким, слова шли тонко и неуверенно.

‎

‎— Одну? — прожигая взглядом, коротко, как проверка на прочность.

‎

‎— Да… может быть нет, — ответил тот, и в голосе зазвучало смутное облегчение от того, что можно запутаться в правде.

‎

‎Со Ми стояла у стены, блокнот в руках, глаза точные, холодные. Она наблюдала за тем, как мизинец Кима подрагивает, и как он проглатывает слюну, прежде чем ответить. В её молчании лежала угроза — не крик, а холодный расчёт.

‎

‎— Месяц назад вы стали свидетелем нападения на молодую девушку, — сказала она тихо. — Тогда убийцу спугнули. Сейчас — снова два трупа. Вы опять рядом.

‎

‎Ким дернулся. Его губы подрагивали. В голосе проснулся страх, который не прячет лица.

‎

‎— Совпадение? — добавила она, и её слова были уже не вопросом, а экзаменом.

‎

‎Ён‑Гван наклонился вперёд, свет вылепил складки на его лице.

‎

‎— Вы боитесь нас или кого‑то другого? — спросил он, и в комнате повисла тишина, как предвестник грозы.

‎

‎Тишину, повисшую в воздухе, нарушал лишь едва слышный стук воды в трубе за стеной. Каждое дыхание казалось громче обычного.

‎

‎В это мгновение сержант приоткрыл дверь и просунул папку. Ён‑Гван взял фотографии: молодая женщина, шея с синими следами, подошвы обуви с примесью цементной пыли. Картинки были просты и железны; в них не было жалости, только факты.

‎

‎— У нас два тела, — произнёс Ён‑Гван тихо, но это было ровно то, что нужно услышать. — Вы знаете больше, чем говорите.

‎

‎Руки Кима задрожали; он не мог удержать их. Под давлением взглядов лицо его побледнело. Он начал что‑то лепетать, затем замолчал. В ответ Ён‑Гван ударил кулаком по столу; звук резанул пространство, заставив сердце подозреваемого подпрыгнуть.

‎

‎— Рассказывай всё, — проревел он, и в этом приказе не было ни вопроса, ни жалости, только требование.

‎

‎Ким судорожно глотнул, взгляд его метнулся к двери, как если бы спасение могло появиться там. Никого не было. Его голос вышел хриплым шепотом:

‎

‎— Я ничего особо не знаю. Я просто видел её. Я шёл в магазин, она… она шла мимо. Я видел, что она разговаривала с кем‑то.

‎

‎Со Ми шагнула ближе, тон её голоса стал мягче, но в нём сквозила сталь:

‎

‎— Кто это был? Опишите его. Что он сказал? Где он ушёл?

‎

‎Ким прятал глаза. Его слова неровно вырывались наружу, словно он пытался выдавить из себя что‑то липкое и противное:

‎

‎— На нём был капюшон и тёмная куртка. Он появился очень быстро. Я слышал, как он что-то шептал, как будто просил не шуметь. А потом всё случилось. Я убежал, — сказал Ким дрожащим голосом, его глаза наполнились слезами.

‎

‎— Почему убежали, а не вызвали полицию? — спросил Ён‑Гван холодно.

‎

‎Ким опустил голову, в груди у него застрял стон.

‎

‎— Я... боялся, — прошептал он. — Боялся, что если я скажу, они придут за мной.

‎

‎Со Ми молча вела карандашом по блокноту, не отрывая глаз. В её тоне не было сомнений, но была четкая оценка риска: у человека, который боится не полиции, а кого‑то в городе, есть причина бояться сильнее.

‎

‎Ён‑Гван встал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в движениях была решимость.

‎

‎— Мы ещё поговорим, — сказал он и вышел, оставив за собой воздух, насыщенный напряжением.

‎

‎В коридоре суета казалась привычной, но для Ён‑Гвана каждое движение имело значение: чей‑то вздох, шаг, смех за дверью могли быть маской. Он сел за стол, закурил, и дым поднимался тугими кольцами — маленькие ритуалы, которые держали его в контроле.

‎

‎Со Ми осталась с Кимом. Она склонилась ближе и понизила голос до почти шёпота:

‎

‎— Если вы опасаетесь за свою жизнь, пожалуйста, скажите нам. Мы сможем вас защитить. Однако если вы лжёте, — добавила она с холодком в голосе, — то последствия будут совсем иными.

‎

‎Ким дрожал, в его глазах читался страх. Он понимал, что никто не сможет его защитить. Он осознавал, что страх — это не просто эмоция, которую можно легко преодолеть. Страх проникает в душу, словно парализуя тело, пока не станет слишком поздно.

‎

‎Со Ми отступила, оставив его наедине с собственной тенью и страхом. Внизу, за окном, дождь усиливался, капли стучали по крышам, словно напоминая о том, что у города есть свои секреты, и не всем дано их разгадать.

‎

‎