Part 9 "The Pride of the Leper King" | Часть 9 "Гордость Прокажённого короля"

***

Она больше не была полем боя. Она была бурей. И буря эта пришла с моря и с гор.

Флот Ибелина, словно призрачная жалость, появился у дамасского побережья в самый час, когда главные силы Саладина готовились к решительному маршу на Иерусалим. Весть о «франкских драконах у стен второго города Ислама» заставила султана дрогнуть, разделить армию. Как и предсказывала Сибилла. Рейды кавалерии Раймунда, ведомые его безжалостным капитаном, превратили дороги Галилеи в ад для мусульманских обозов. Жилы армии Саладина резались, пусть и тонко, но верно.

Но Ги де Лузиньян и Рено де Шатийон не были остановлены. «Разбойники» сумели лишь слегка замедлить их яростный марш. Они ворвались в лагерь под Иерусалимом как ураган, с криками о предательстве и безделии. Их люди, закаленные в бесчинствах Рено, были готовы на все.

Сибилла поняла: время хитроумных планов прошло. Настал час меча.

Она не надела кольчугу. Она облачилась в стеганый гамбезон поверх платья, взяла легкий щит и шлем. Она не собиралась сражаться в первой линии. Она собиралась вести. Ее место было на холме, откуда видно всё поле грядущей битвы у источников Айн-Джуза - там, где Саладин, разъяренный дерзостью рейдов и угрозой Дамаску, решил разбить «эту назойливую мошкару» одним ударом.

Перед выступлением она зашла в шатер к брату. Балдуин был сам на голове хоть и слаб, но глаза горели.

«Ты поведешь их?» - прошептал он.«Я поведу тех, кто последует за мной. Бароны Раймунда и Ибелина - они будут слушать. Ги поведет своих. Будет две армии в одной.»«Дай мне доспехи, - внезапно сказал Балдуин, пытаясь приподняться. - Мой плащ, мой шлем. Пусть увидят королевский штандарт. Пусть увидят... что Прокаженный Король еще не умер.»

Это было безумием. Но Сибилла увидела в его глазах не бред, а последнюю, отчаянную стратегию. Он был символом. И символ должен был сражаться.

Она кивнула. Слуги облачили его в парадные, легкие доспехи, водрузили на коня, привязав к седлу, как и мечь привязали к его руке. Он сидел, прямой как меч, королевский плащ скрывал его иссохшее тело, открытый шлем - самое страшное из ран. В правой руке, закованной в перчатку, он сжимал древко со знаменем Иерусалима - золотым иерусалимским крестом на белом поле.

Так они и вышли к войскам: Сибилла - в простом шлеме на темном коне, и рядом - призрачный король под своим знаменем. И увидев их, войско, раздираемое распрями, замерло. А потом с одного, с другого конца рядов начался ропот, перешедший в крик. Кричали не за короля-воина - кричали за сестру, которая вывела его к ним. Кричали за принцессу, которая не спряталась за стенами.

Битва началась с яростной атаки туркополов Ги и Рено - безрассудной, бессистемной, направленной лишь на личную славу. Они врезались в ряды мамлюков и были окружены. И в этот момент, когда в стане баронов началась паника, Сибилла подняла руку и дала знак Готье.

Не на выручку. На исполнение плана.

С холма, где стояли рыцари Ибелина и лучшие стрелки Раймунда, обрушился град стрел - не на мамлюков, а на фланги сарацинской конницы, заходившей, чтобы добить отряд Ги. Это был холодный, жестокий расчет: дать Ги с Рено выдержать первый, самый страшный удар, связать противника, а затем бить по сборившимся вокруг них силам.

И это сработало. Строй мамлюков дрогнул. И тогда Сибилла выхватила меч. Не для того, чтобы рубить. Чтобы указать направление. «За Иерусалим! За короля!» - крикнула она, и ее голос, чистый и высокий, пронесся над полем. И тронулась с места вторая волна - дисциплинированная, страшная в своей молчаливой ярости. Ее вели бароны, купленные ее золотом и ее волей. Ее вела она сама.

Она не рубилась в сече. Она была подобна игле, скрепляющей разорванную ткань. Где рыцари Ги, отрезанные, пытались прорваться к своим, появлялись ее туркополы, расчищая коридор. Где строй Ибелина грозили охватить, она бросала на угрозу резервные копья пехоты. Она видела поле как шахматную доску, чувствуя его пульс каждой клеткой своего существа. Ветер нес крики, звон металла, хрипы умирающих. И запах крови, и пыли, и страха.

В самый разгар битвы, когда исход висел на волоске, случилось немыслимое. Небольшой отряд мамлюков, прорвавшись через заслон, устремился к холму, где под знаменем стоял Балдуин. Королевская стража схватилась в отчаянной схватке. И тогда Балдуин, собрав все силы, вырвал из слабеющей руки древко знамени и, словно копье, швырнул его в сторону нападавших. Древко, конечно, не долетело. Но этот жест, этот последний всплеск царственной воли, был увиден. И рыцари, увидев падающее знамя, рванулись к нему с новым, яростным воплем, смяв прорвавшихся мамлюков.

Балдуин, обессиленный, склонился в седле. Но он улыбался. Своими мертвыми губами. Он был горд. Горд ею.

Битва длилась до заката. Саладин, видя, что его армия не может сломить странный, раздвоенный, но упрямый франкский строй, дал сигнал к отходу. Это не было разгромом. Это была тактическая ничья. Но для королевства на грани гибели - ничья была победой.

На поле, залитом багрянцем заката и кровью, Сибилла сошла с коня. Она подошла к носилкам, на которые перенесли Балдуина. Он был без сознания, дыхание - поверхностная нить. Но его рука, холодная как мрамор, все ещё сжимала край его королевского плаща.

Она опустилась на колени, не обращая внимания на грязь и кровь на своем платье. «Мы отстояли день, брат, - прошептала она. - Мы купили еще немного времени.»

Сэр Готье, окровавленный, но сияющий, подвел к ней пленного эмира. Тот, с надменным и пораженным лицом, склонил голову.«Султан Саладин просит передать, - переводил Готье, - что он теперь видит не одну, а двух опасных королей Иерусалима. И что игра... приостановлена до зимы.»

Сибилла кивнула. Зима давала передышку. Месяцы для нового плана, для новой интриги, для новой борьбы.

Она оглядела поле. Рено де Шатийон, хвастливый и невредимый, делил добычу. Ги де Лузиньян, мрачный, с окровавленным мечом, смотрел на неё из-под шлема. В его взгляде не было любви, не было даже ненависти. Было холодное признание равного противника.

Она поднялась. Её-то тело ныло от усталости, разум выжжен дотла. Но внутри, в той ледяной пустоте, что образовалась на месте страха, теперь горел новый огонь. Не ликования, не триумфа. Суровой, неотвратимой решимости.

Она спасла королевство сегодня. Не победой, но непокорностью. И поняла, что сказанное братом - не метафора. Чтобы спасти его, ей придется стать тем, чем она сегодня притворялась. Не регентом. Не принцессой. Королевой. Даже если трон будет выкован из вражеских клинков и омыт реками крови, в том числе и той, что текла в её-то жилах.

Она повела своего коня назад, в лагерь, увозя в седле брата-короля, чья последняя битва была выиграна. А ее - только начиналась.