Part 7 "The Trial of the Feast. Sala| Часть 7 "Испытание пиром. Карта Саладина"

***

Ночь первая. Тишина перед ходом

Вернувшись в свой шатер, Сибилла не стала звать служанок. Она сбросила легкое покрывало на спинку кресла и подошла к походному алтарю - складному иконному складню, который всегда возили с ней. Мерцающий огонек лампады освещал лики святых, чьи глаза, казалось, смотрели на неё с суровой жалостью.

Она опустилась на колени. Не для молитвы - по крайней мере, не для той, что шептали губы. Она искала тишину, о которой говорил брат. Ту самую, в которой рождаются решения.

Прошла минута. Другая. Лампада чуть потрескивала. Где-то далеко за полотняными стенами хрипло рассмеялся часовой. Конь ударил копытом.

И тишина пришла. Не божественное озарение - Сибилла была слишком прагматична для этого, - а холодный, ясный ветер внутри черепа. Она вдруг увидела карту брата не на пергаменте, а перед внутренним взором. Линии, гербы, пунктиры. Жирные пятна королевских замков. Точечки орденских командорств. Стрелки торговых путей, которые контролировали итальянцы.

И среди этого хаоса - пустота. Большая, зияющая пустота. Место, где не было ничьих значков. Ни вассалов, ни орденов, ни купцов. Никто не потрудился нанести её на карту, потому что никто не считал её силой.

Крестьяне. Ремесленники. Погонщики мулов. Вдовы, чьи мужья погибли при Хариме. Старики, помнившие еще короля Амальрика. Дети, которые никогда не видели Иерусалима иначе как с крыши глинобитной хижины.

Сибилла открыла глаза.

О тех, кто пашет землю, чинит стены, везет припасы, никто не думал на советах. Их считали стадом, данью, обозом, «фургонной силой». Но без них армия не сделает и дня. Без их веры, что Иерусалим принадлежит им так же, как и королю, королевство рухнет быстрее, чем от стрел Салах ад-Дина. Салах ад-Дин знает это. Он дает крестьянам хлеб и безопасность там, где франкские бароны берут последнюю овцу на «налог на щит».

Её мать, королева Агнеса, когда-то сказала ей, уже больная, лежа в постели: «Сибилла, запомни. Бароны предадут, если им будет выгодно. Рыцари устанут, если война затянется. Но народ... народ помнит. Он помнит добро и зло. И когда наступает час расплаты, он платит всем - или ничем».

Тогда Сибилла не поняла. Теперь поняла.

Вот он, её первый ход. Не против Ги. Не за Раймунда. А за то, что никто не посчитал достойным внимания. За землю, по которой ступают ноги. За людей, которые не носят гербов, но чьи руки кормят каждый шатер в этом лагере.

Она поднялась с колен, неловко - затекла спина, - подошла к столу и, отодвинув пергамент для писем, взяла чистый лист. Перо обмакнула в чернильницу. На мгновение замерла.

Затем начала рисовать. Не слова - слова были для канцелярий. Схему.

Простую, как наконечник стрелы, и страшную в своей прямоте.

В центре - корона. Не блестящая, не украшенная драгоценностями - просто знак власти. Вокруг - три круга.

Внешний, самый большой - знать и рыцари. Феодалы, вассалы, все эти сиятельные господа с родословными до Карла Великого. Средний - ордена и купцы. Тамплиеры с их казной, госпитальеры с их госпиталями, генуэзцы с их галерами.

И внутренний, самый маленький и самый тесный - народ. Без него первые два - пустые скорлупки.

И стрелки. Стрелки, идущие не сверху вниз. Не от короля к подданным. А снизу вверх. От земли к трону. От поля к замку. От вдовьей слезы к королевскому указу.

Власть не даруется. Власть вырастает из почвы. И если почва пересохнет, если народ отвернется - никакие бароны, никакие ордена, никакое золото Генуи не спасут трон.

Она поставила перо. Посмотрела на рисунок. Потом, подумав, добавила снизу мелким, почти неразборчивым почерком: «Налоги: снизить сбор с богарных земель на треть. Судебные пошлины - отменить для беднейших. Защита от шевалье, грабящих деревни. Сторожевые башни на границах - не для войны с соседями, а для защиты от набегов».

Это были не слова. Это были обещания. И она знала - рано или поздно ей придется за них ответить.

Перо заскрипело снова. Она написала список имен. Не герцогов и графов - простых людей, которых помнила с детства. Старая Марта, которая кормила её кашей. Кузнец Жак, который подковал её первого пони. Священник Бернар, который учил её читать Писание на языке народа, а не на латыни. Живы ли они? Помнят ли её?

Она не знала. Но решила узнать. Завтра же. Или послезавтра. Как только сможет вырваться из этого лагеря, где каждый шаг - спектакль, каждое слово - интрига.

Она отложила перо. Рука не дрожала.

---

Утро. Голос горничной

Спала она мало - часа три, не больше. Разбудил её не обычный утренний шум лагеря, а осторожное прикосновение к плечу. Горничная, та самая, что молча стояла у входа ночью, держала поднос с горячей водой и чистыми тряпицами.

- Ваше высочество, - голос у девушки был тихий, с акцентом, выдававшим сирийские корни. - Простите, что тревожу. Но там... там пришли.

- Кто? - Сибилла села на постели, мгновенно проснувшись. В лагере никто ничего не делал без причины.

- Двое. Мужчина и женщина. Говорят, из деревни за северным вади. Часовые хотели прогнать, но они назвали ваше имя. Сказали, что вы их знаете. Что вы обещали...

Девушка замолчала, не решаясь продолжать.

- Что я обещала? - Сибилла встала, накинула плащ. Голос был ровным, но внутри всё сжалось.

- Что вы не забудете, - выдохнула горничная. - Так они сказали. Что вы не забудете тех, кто растил вас на молоке и хлебе, когда кормилица не нашлась.

Сибилла замерла. Старая Марта. Жива.

- Пусть войдут. Сейчас. И никому ни слова. Ни сэру Готье, ни королевскому камергеру, ни - особенно - людям Ги де Лузиньяна.

Горничная кивнула и исчезла за пологом.

Сибилла быстро умылась, привела в порядок волосы, надела простое платье - не парадное, не расшитое золотом, а то, в котором ходила по внутренним покоям. Она не хотела, чтобы эти двое увидели в ней принцессу. Они должны были увидеть девочку, которую когда-то знали.

Они вошли. Он - сгорбленный, с седой щетиной, опирающийся на палку. Она - маленькая, сухая, как ветка, с руками в трещинах и мозолях, которые не могла скрыть даже старая накидка.

- Госпожа... - Марта попыталась опуститься на колени, но Сибилла шагнула вперед и подхватила её под локти.

- Не надо. Я не госпожа для тебя. Ты меня кашей кормила.

Старуха подняла глаза. В них стояли слезы, но не благодарности - отчаяния.

- Мы не просить пришли, госпожа. Мы... предупредить. Ваше высочество, в деревнях говорят. Говорят, что Салах ад-Дин идет не на замки и не на армию. Он идет на источники. На колодцы. На посевы. Его люди уже были у Галилейского моря - отравили воду в трех местах. Люди падают замертво. А баронам всё равно. Они говорят: «война войной, а урожай - забота мужиков».

Мужчина, её спутник, заговорил глухо, не поднимая глаз:

- Мы пришли, потому что больше некому. Раймунд Триполитанский обещал защиту, но его люди забрали у нас последних овец для своей кухни. Тамплиеры сказали: «молитесь». Госпитальеры - «терпите». А мы хотим жить. Не для себя - для детей.

Сибилла слушала. И внутри неё что-то переворачивалось, становясь на место. Её вчерашние размышления о народе были правильными. Но они были слишком... чистыми. Слишком книжными. Реальность оказалась жестче. Грязнее. Кровь, отравленная вода, голодные дети, равнодушие сильных.

- Я сделаю, что смогу, - сказала она тихо. - Сейчас не могу обещать большего. Но запомните: я слышала вас. И я не забуду. Так же, как вы не забыли меня.

Она подошла к своему сундуку, вынула кошель с серебром - личным, не казенным, - и вложила в руки Марты.

- Это не плата. Это - начало. Купите зерна, где сможете. Спрячьте детей в пещерах, если воды не будет. И передайте другим: та, кого вы кормили кашей, теперь будет кормить вас. Не сегодня. Но будет. Клянусь.

Она перекрестилась, сама не зная зачем. Марта и её спутник тоже. Они ушли так же тихо, как пришли.

Сибилла осталась одна. Смотрела на входной полог. Потом перевела взгляд на стол, где лежала ночная схема.

Она взяла перо и добавила внизу, крупными буквами:

«Пункт первый: вода и хлеб. Без них всё остальное - прах».

---

Пир. Шатер Ги де Лузиньяна

К вечеру она была готова. Не как воин - как шахматная фигура, которая знает, что её могут съесть, но не раньше, чем она сделает свой ход.

Платье - темно-синее, цвета королевского дома, с серебряной вышивкой по вороту. Волосы убраны в сложную прическу, открывающую шею - ни одного лишнего украшения, только тонкая золотая цепь, подарок матери. На лице - маска спокойствия. Внутри - ледяная ясность.

Шатер Ги был огромен. Полотняные стены, расписанные сценами охоты и битв, десятки свечей в серебряных подсвечниках, длинные столы, ломящиеся от яств. Бараньи туши, запеченные с медом, фазаны в винном соусе, блюда с инжиром и финиками. Слуги сновали между гостями, разнося кубки.

Ги встретил её у входа. Радушный, шумный, слишком громкий в своем приветствии.

- Сибилла! Сестра моя будущая! Как я рад, что ты почтила нас своим присутствием. Балдуин сказал мне, что ты устала после дороги, но ты выглядишь... ослепительно.

Он наклонился поцеловать её руку. Сибилла позволила, но не более.

- Я не могла пропустить праздник в честь такого славного воинства, - сказала она ровно. - Мой брат просил передать вам свое благословение, хотя сам, к сожалению, не может присутствовать по состоянию здоровья.

Ги на мгновение замер - имя короля всегда отрезвляло его, как ушат холодной воды, - но быстро взял себя в руки.

- Конечно, конечно. Проходи, садись рядом со мной. Сегодня мы будем пить за победу!

Она села. И начала наблюдать.

Вот Рено де Шатийон - краснолицый, с грубыми руками, пьет не отрываясь, смеется слишком громко, хлопает по плечу каждого, кто оказывается рядом. Его люди - такие же грубые наемники, без роду без племени, преданные только золоту и крови. Сибилла отметила их про себя. Опасные. Но предсказуемые.

Вот магистр тамплиеров Жерар де Ридфор - сухой, поджарый, с глазами, которые не выражают ничего. Он пьет мало, ест еще меньше, но смотрит - смотрит на всех, и особенно на неё. Что он ищет? Слабость? Союзника? Или просто оценивает, сколько она стоит на невидимой доске?

Вот послы итальянских республик - в шелках, с ухоженными бородами, переговариваются на своем языке, косятся на столы с вином, прикидывают, сколько бочек можно будет продать армии, если война затянется.

А вот - пустые места. Те, кто не пришел. Раймунд Триполитанский - ожидаемо. Его вассалы - тоже. Но отсутствуют и некоторые другие бароны. Те, кого Сибилла помнила еще по двору отца. Те, кто никогда не любил Ги.

Она запоминала лица. Названия. Связи.

Один из рыцарей, молодой, с рыжими усами, сидевший на дальнем конце стола, вдруг поймал её взгляд и слегка приподнял кубок. Не в насмешке - в знаке. В молчаливом «я тебя вижу, принцесса, и ты мне интересна».

Сибилла мысленно отметила его герб. Три золотых льва на синем поле. Кажется, это один из младших сыновей дома Ибелинов. Балиан? Нет, тот старше. Возможно, его брат.

Она кивнула в ответ. Едва заметно. Но достаточно.

Ги тем временем произносил тост за здоровье короля, за победу над неверными, за процветание Иерусалима. Слова лились рекой, пустые и громкие. Гости хлопали, пили, кричали «ура». Сибилла тоже подняла кубок - но пить не стала. Только пригубила, коснувшись губами вина.

Она думала о другом. О карте брата. О старухе Марте. О рыцаре с тремя львами. О том, что через два дня совет примет решение, которое изменит всё. И она должна быть готова.

Пир продолжался. Свечи догорали. Шум нарастал.

А Сибилла сидела и ждала. Потому что игра, действительно, только начиналась. И её первый настоящий ход был еще впереди.