Глава 1: Объект наблюдения

~Теодор~

Библиотека Хогвартса в три часа ночи - это склеп. Только вместо трупов здесь покоятся книги, и пахнет не тленом, а старой бумагой, пылью и воском от оплывших свечей. Теодор Нотт любил это время. Днём библиотека принадлежала всем: гриффиндорцам, которые вечно шумели и спорили над учебниками; рэйвенкловцам, оккупировавшим лучшие столы у окон; хаффлпаффцам, собиравшимся в стайки и мешавшим сосредоточиться. Ночью здесь не было никого.

Почти никого.

Она появилась три недели назад - бесшумно, словно призрак. Просто однажды он поднял глаза от книги и увидел её за дальним столом, в углу между секцией Древних Рун и стеллажом с астрономией, который давно никто не трогал. Гриффиндорка. С каких пор гриффиндорки просыпаются среди ночи ради книг? Это было неправильно, как рыба, решившая отрастить крылья.

Сегодня она снова здесь.

Теодор сидел через три стола от неё, в тени высокого шкафа с гримуарами, которые мадам Пинс держала в Запретной секции, но по какой-то причине не убрала обратно. Он делал вид, что читает «Продвинутые трансфигурации» Гампа, хотя на самом деле книга была открыта на одной и той же странице уже минут сорок. Всё его внимание - чужое, незваное, раздражающее - было приковано к девушке в углу.

Рейвен Торн. Шестой курс. Гриффиндор.

Он узнал её имя случайно, услышав, как Макгонагалл вызывала её к доске на Трансфигурации. Торн. Шип. Странная фамилия для девушки, которая выглядела так, будто выросла не в теплице среди роз, а в доме, где никогда не включали отопление.

У неё были волосы цвета тёплого блонда - того оттенка, который напоминает мёд, если мёд мог быть холодным. Золотистые пряди, тяжёлые и прямые, собранные в низкий хвост. Никаких кудрей, никаких волн - только гладкий шёлк, перехваченный простой чёрной лентой. Иногда, когда она склонялась над пергаментом, свет свечи падал на её волосы, и тогда они вспыхивали на несколько тонов теплее. Золото. Расплавленное золото над ледяным лицом.

Именно этот контраст не давал Теодору покоя.

Тёплые волосы - и абсолютно холодное лицо. Высокие скулы, острые, как лезвия. Тонкий нос с едва заметной горбинкой на переносице - единственной неправильностью. Бледная, почти фарфоровая кожа без единого намёка на румянец или веснушки. Светлые брови, которые почти терялись на лице, делая его ещё более пустым и нечитаемым. И губы - бледно-розовые, всегда плотно сжатые, словно она боялась, что с них случайно сорвётся лишнее слово.

Она сидела, выпрямив спину, как натянутая струна, и смотрела в книгу светло-серыми глазами - прозрачными, внимательными, ничего не выражающими.

Холодная. Вот подходящее слово. Она была холодной - не ледяной, не морозной, а именно холодной, как мраморная плита, как вода в колодце, как рука человека, который уже не чувствует тепла. И этот мёд волос над этим мрамором лица - это было неправильно. Словно кто-то взял две несочетаемые вещи и склеил их в одно целое, даже не потрудившись скрыть швы.

Теодор знал этот холод. Он чувствовал его в себе каждый раз, когда отец поднимал палочку.

Сейчас Рейвен Торн сидела, поджав под себя одну ногу (единственная небрежность, которую он за ней заметил), и читала толстый фолиант в выцветшем зелёном переплёте. Её глаза - светло-серые, почти прозрачные - быстро бегали по строчкам. Иногда она останавливалась, хмурилась - едва заметно, одними уголками губ, - и делала пометку на пергаменте. Почерк у неё был мелкий, колючий, с острыми углами букв. Теодор однажды прошёл мимо её стола достаточно близко, чтобы разглядеть.

Идиот. Он специально сделал крюк, чтобы пройти мимо её стола.

Она поднесла перо к губам - привычка, которую он заметил ещё в первую неделю. Задумавшись, она касалась кончиком пера нижней губы, едва-едва, как будто пробовала невидимый яд. Потом отдёргивала руку, словно спохватившись. Это повторялось снова и снова: перо к губам, короткая пауза, резкое движение обратно. Запретное прикосновение. Что-то, что она себе не разрешала.

В эти моменты - только в эти - она выглядела живой. Уязвимой. Настоящей.

А потом лицо снова застывало.

Теодор поймал себя на том, что сжимает край стола. Пальцы побелели от напряжения.

Это было глупо. Бессмысленно. Недостойно наследника рода Ноттов - сидеть в три часа ночи и пялиться на гриффиндорку, которая даже не подозревает о его существовании. Она просто девушка. Просто ещё одна студентка Хогвартса, каких сотни. Почему она? Почему его мозг, приученный к дисциплине и контролю, отказывался переключаться на что-то другое?

Ответа не было.

Она зашевелилась.

Теодор опустил глаза в книгу - слишком поздно. Она подняла голову. Движение плавное, текучее, как у змеи, почуявшей тепло. Пряди тёплого блонда скользнули по плечам, поймав свет догорающей свечи.

Их взгляды встретились.

Светло-серые глаза. Холодные. Спокойные. Внимательные. В полумраке библиотеки они казались почти бесцветными - как два осколка льда, вставленные в фарфоровое лицо.

Она не удивилась, не нахмурилась, не отшатнулась. Просто смотрела - секунду, две, три, - и в этом взгляде не было ни вопроса, ни вызова. Только оценка. Так смотрят на незнакомый вид насекомого, решая, опасен он или можно пройти мимо.

Потом она моргнула - медленно, лениво, - и снова опустила взгляд в книгу. Золотистые пряди качнулись вперёд, скрывая лицо. Словно занавес опустился. Сцена окончена. Он не заслужил даже слова.

Теодор выдохнул. Только сейчас он понял, что всё это время не дышал.

Он захлопнул книгу. Звук вышел слишком громким, почти агрессивным, и мадам Пинс, даже отсутствуя физически, наверняка где-то вздрогнула. Теодор встал, закинул сумку на плечо и направился к выходу, стараясь не смотреть в сторону углового стола.

Не получилось.

Она снова коснулась пером губы. Снова отдёрнула руку.

Он вышел в коридор, где факелы уже догорели до половины, и прислонился спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось. Быстро. Слишком быстро. Как будто он только что пробежал вверх по Астрономической башне.

«Что за чёрт, Нотт?»

Он не знал ответа. Но в голове застряла одна картинка - тёплый золотистый блонд над ледяными серыми глазами, мёд и мрамор, свет и холод.

Завтра, в три часа ночи, он снова будет в библиотеке.

Он уже знал это. И ненавидел себя за это.

******

~Рейвен~

Он снова здесь.

Рейвен Торн перевернула страницу, не читая ни строчки. Всё её внимание было направлено не в книгу, а в сторону - туда, где за три стола от неё, в тени стеллажа с гримуарами, сидел слизеринец.

Нотт. Теодор Нотт.

Она знала его имя. Знала его факультет. Знала, что он - сын Пожирателя Смерти, одного из ближнего круга, чьё имя мелькало в старых газетах после первого падения Волан-де-Морта. И теперь она знала ещё кое-что: он наблюдает за ней. Каждую ночь. Уже третью неделю.

Сначала это вызывало раздражение. Она приходила в библиотеку по ночам именно для того, чтобы побыть одной - в тишине, в темноте, вдали от любопытных глаз и ненужных вопросов. Гриффиндорская башня душила её: храп соседок, ночные разговоры, смех за пологом. Ей нужно было место, где можно дышать. И она нашла его здесь, в старом углу между Древними Рунами и астрономией.

А потом появился он.

Рейвен не подала виду, когда заметила его в первый раз. Просто скользнула взглядом - слизеринец, один, тоже не спит, - и вернулась к чтению. Но он пришёл на следующую ночь. И на следующую. И ещё. Она не могла понять, что ему нужно. Он никогда не подходил, не заговаривал, не пытался привлечь внимание. Просто сидел и смотрел. Иногда - в книгу. Чаще - на неё.

Это должно было пугать.

Но почему-то не пугало.

Рейвен сама не понимала, когда раздражение сменилось любопытством, а любопытство - странным, тревожным ожиданием. Она ловила себя на том, что приходит в библиотеку чуть раньше обычного. Что садится так, чтобы свет падал на неё под определённым углом. Что ждёт звука его шагов в коридоре.

Идиотка.

Сейчас она чувствовала его взгляд - тяжёлый, пристальный, изучающий. Так смотрят на уравнение, которое не могут решить. Или на диковинное существо, происхождение которого непонятно. Он не пытался скрыть свой интерес, и это злило её больше всего. Почему он просто не подойдёт? Почему не скажет, что ему нужно?

Хотя... что бы она ответила?

«Уйди»? «Оставь меня в покое»? Солгала бы. И он бы понял, что она лжёт.

Рейвен коснулась пером нижней губы - привычка, которую она не могла искоренить с детства. Перо было старым, орлиным, с обгрызенным кончиком. Мать всегда ругала её за это: «Ты портишь дорогие вещи, Рейвен. Ты всегда всё портишь». Она отдёрнула руку. Запретное прикосновение. Запретное воспоминание.

Шрам под рукавом заныл - как всегда, когда она думала о матери.

Рейвен поправила рукав машинальным движением. Убедилась, что ткань закрывает запястье. Никто не должен видеть. Никто не должен знать. Она уже представила вопросы, которые посыплются, если кто-то заметит: «Что это? Откуда? Это проклятие? Оно заразно?» Она не хотела отвечать. Не хотела объяснять, что это сделала с ней собственная мать, когда пыталась «вырезать безумие» из десятилетней дочери.

Она не хотела, чтобы на неё смотрели как на прокажённую.

Нотт, впрочем, и так смотрел. Но в его взгляде не было брезгливости. Только интерес. Может, поэтому она до сих пор не прогнала его.

Рейвен перевернула ещё одну страницу. «Анатомия родовых проклятий». Она знала эту книгу почти наизусть, но продолжала перечитывать в поисках того, что пропустила. Способа снять проклятие. Лекарства. Надежды.

Пока что она не нашла ничего.

Краем глаза она заметила, что Нотт пошевелился. Она подняла голову - медленно, плавно, без резких движений, - и встретилась с ним взглядом.

Серые глаза. У него были серые глаза. Почти такие же, как у неё.

На секунду - на долю секунды - ей показалось, что она смотрит в зеркало. Тот же холод. Та же настороженность. Та же пустота, которую заполняли только книги и ночная тишина.

Кто ты такой, Теодор Нотт? Что ты прячешь под своей мантией? Какие шрамы скрываются на твоей спине?

Она моргнула и опустила взгляд. Занавес опущен. Спектакль окончен.

Он захлопнул книгу. Звук получился громким, почти агрессивным. Рейвен не вздрогнула - она давно научилась не реагировать на громкие звуки, - но внутри что-то дрогнуло. Он уходит. Он всегда уходит в это время.

Она смотрела, как он идёт к выходу. У него была прямая спина, развёрнутые плечи, уверенная походка. Но что-то в его движениях - может быть, слишком сжатые кулаки, может быть, слишком быстрый шаг - выдавало напряжение. Он был не так спокоен, как хотел казаться.

Интересно.

Рейвен коснулась пером губы, потом отдёрнула руку. На этот раз - с досадой. Она злилась на себя за то, что смотрит ему вслед. За то, что думает о нём. За то, что знает: завтра, в три часа ночи, она снова придёт в библиотеку.

И он придёт тоже.

Она уже знала это. И ненавидела себя за это.