Открыть дыхание

Карасёв не знал, зачем пришел. Как только Софья Эдуардовна попала в больницу, они успели договориться перенести занятие. Петя согласился, хромая ария Германа уж точно не пойдет ей на пользу. И он не собирался приходить сюда. Но... Внутри все ломало, словно в этих стенах находилось что-то необходимое.

Кислород в легких кончился. В ушах нарастал глухой, давящий свист, а сердце колотилось в ребра так, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться наружу

Тишина в квартире стояла тяжёлая, почти звенящая. Только метроном стучал в углу — ровно, как старое сердце сталинки.Петя не сделал ни шагу. Стоял посреди комнаты, большой, тяжёлый, в своей чёрной водолазке, и смотрел на Вику так, будто она была одновременно и врагом, и единственным человеком, который мог его услышать.

— Сними ты куртку , — тихо сказала она. — В ней не споёшь. Слишком жарко.

Он помедлил, потом резко стянул кожанку и бросил на диван. Под ней оказались широкие плечи и напряжённая шея, на которой всё ещё ходили желваки.

Вика подошла ближе. Не боясь. Просто как к инструменту, который нужно настроить. Она знала, кто перед ней и ни раз представляла, с каким трудом другим дается быть к нему настолько близко, не испытывая страха.

— Дыши, — сказала она и осторожно положила ладонь ему на солнечное сплетение. — Не сюда, — она чуть сдвинула руку ниже. — Сюда. Живот должен работать. Как меха в гармони.

Петя вздрогнул, чувствуя, как горячая кровь приступает к коже под водолазкой . Он смотрел сверху вниз — на её пушистые медово-золотистые волосы, на странные глаза: один — мягкая лазурь, другой — тёплый янтарь. Он ее разглядывал. Нервно, как будто отрицая, но так и не сумев сдержаться. Здесь контроль ему не подвластен. Лишь растерянность читалась в его глазах. И что-то ещё, от чего у Вики вдруг стало тесно в груди.

— Выдохни медленно, — прошептала она. — Как будто отпускаешь всё плохое, что накопилось за день.

Он попробовал. Получилось рвано, почти со злостью. Но рука Вики оставалась на месте, тёплая и спокойная. И постепенно его дыхание стало глубже.

— Вот... так, — тихо похвалила она. — Теперь попробуй ноту. Не дави. Просто выпусти.

Петя запел. Голос у него был глубокий, бархатный, с той самой хрипотцой, которая делала его особенным. Но всё ещё сжимал горло, будто боялся, что если отпустит — вырвется слишком много.

Вика слушала, чуть наклонив голову. А потом мягко поправила его осанку, коснувшись пальцами лопатки. От этого простого прикосновения по его спине пробежала дрожь, а кончики ушей предательски побагровели. Петя резко замолчал, шумно сглотнув.

Они стояли слишком близко. Так близко, что Вика чувствовала кожей жар его тела, запах сигарет, дорогой кожи и чего-то тёмного, чисто мужского. Петя медленно наклонился к её уху, обдав её шею горячим дыханием, и тихо, с той самой бархатной хрипотцой шепнул:

— Довольна, разноглазая?

Сердце Вики стукнуло неровно, а внизу живота затянулся тугой узел. Ей стало по-настоящему страшно — не от уличных бандитов, а от того, какую дикую, первобытную химию имел над ней этот парень.

«Юра...» — вдруг судорожно подумала она, отчаянно пыталась зацепиться за спасительное воспоминание. Тот парень с рынка. Мягкий, интеллигентный, тёплый голос, когда он помог с лекарством. С ним было... спокойно. Правильно. Безопасно. Как будто рядом с Юрой можно было просто дышать и не ждать, что мир вот-вот взорвется.

А рядом с ним воздух в комнате казался наэлектризованной пороховой бочкой, готовой взлететь на воздух от малейшей искры. И самое страшное — Вика понимала, что ей это нравится.Но оставаться здесь, под этим двойным лучистым прицелом её глаз, Петя больше не мог. Он чувствовал, что теряет лицо, превращаясь в мальчишку, которого ведут по нотам.

— Ещё раз, — сказала она чуть хрипло, отходя к пианино. — И не воюй с нотой. Обними её.

Они занимались долго. Иногда Петя срывался и матерился сквозь зубы. Иногда Вика поправляла его — спокойно, без жалости, но и без жёсткости. А иногда просто молчали. И в этих паузах между нотами было больше, чем в словах.

Когда урок подошёл к концу, Петя не спешил надевать куртку. Он подошел к полированному столу, чтобы забрать свои ключи от машины, как вдруг его взгляд зацепился за предмет, лежащий прямо рядом с пепельницей. На столе покоилась аккуратная белая коробочка импортного «Кордарона». На её боку синей шариковой ручкой, кривым, размашистым и до боли знакомым почерком была нацарапана цена в рублях. Петя замер, словно наткнулся на растяжку. Этот почерк он узнал бы из тысячи. Так писал его младший брат Руслан, который вечно путал цифры, когда пытался фарцевать дефицитом, стащенным у рыночных кавказцев. Его взгляд мгновенно потяжелел. В его больной, измученной уличными войнами голове шестеренки провернулись с диким скрипом. Руслан втайне от матери таскал этот дефицит, а теперь коробка лежит здесь. Паранойя нашептывала самые страшные варианты: подстава, слежка, кто-то копает под его семью через эту девчонку с разноцветными глазами. Не говоря ни слова, Карасёв резко протянул руку, сгреб коробочку со стола и тяжело впечатал её в глубокий карман своей тёмной кожанки.

.— Эй! Ты чего делаешь? — возмутилась Вика. — Это бабушкины лекарства! Если у нее закончатся, что я ей тогда принесу?

Петя развернулся к ней, нависая всей своей массивной фигурой. На его лице не осталось и следа от недавней уязвимости.

— У кого купила? — перебил он, проигнорировав её протянутую руку.

Вика замерла, вытирая пыль с крышки пианино.

— У мальчишки какого-то в олимпийке, — раздраженно вздохнула Вика, скрестив руки на груди и упрямо глядя прямиком ему в глаза. — Он испугался сначала, а потом его старший брат подошел. Высокий, худой, в фартуке измазанном. Художник, афиши там рисует. Юрой зовут. Он парню велел мне таблетки отдать, помог. Добрые люди, в отличие от некоторых. А тебе-то какое дело? Отдай лекарство!

Петя промолчал. Внутри всё закипело от ярости. Юра. Его средний брат, этот блаженный романтик с красками, и Руслан. Они уже пересеклись с ней.

— Лекарство я твоему Юре сам передам, — глухо бросил Петя, резко разворачиваясь на каблуках. Ключи от машины звякнули в его пальцах. — Бывай, теоретик.

Он молча, не прощаясь, круто развернулся, подхватил с дивана куртку и стремительно вышел из квартиры, даже забыв хлопнуть дверью.

Вика осталась стоять у стола в полной темноте. Её всю трясло. Она повернулась к окну и посмотрела вниз, во двор. Через минуту из подъезда выскочил Карасев. Он резко запрыгнул в свою тёмную машину, завел мотор, и тёмный массивный седан с ревом сорвался с места, вылетая со двора на залитую дождем трассу.

Пете нужно было в ДК. Срочно. К Юре. Паранойя в его голове горела пожаром.

Через десять минут тёмная машина резко затормозила у служебного входа в ДК, едва не врезавшись в припаркованный старый троллейбус ЗиУ-682. Он заглушил мотор и быстрыми шагами направился внутрь. Его шаги гулко разносились по пустым коридорам ДК, пахнущим старым паркетом и масляной краской. Он без стука толкнул дверь художественной мастерской.

Юра сидел за длинным столом под тусклой одинокой лампой. Кругом были расставлены баночки с гуашью и холсты. Он увлеченно выводил буквы на новой огромной киноафише. Услышав резкий стук двери, Юра медленно поднял голову.

— О, Петь, привет, — мягко улыбнулся Юра, откладывая кисть. — Ты чего такой взвинченный? Случилось что?

Петя сделал три быстрых шага, сокращая дистанцию, вытащил из кармана белую коробочку «Кордарона» и с глухим стуком швырнул её прямо на эскиз афиши, перечеркнув свежую краску.

— Это что? — воскликнул он, нависая над братом.

Юра удивленно перевел взгляд на лекарство, а потом на лицо старшего брата. В его глазах не было страха, только глубокое непонимание.

— Лекарство. Для сердца. Сегодня утром девчонке одной отдали у ДК, у неё бабушка умирала. Руслан у знакомых Лаши товар взял, а я велел помочь. А тебя-то откуда оно? Ты её знаешь?

Петя вцепился пальцами в край стола, желваки на его лице заходили ходуном.

— Не твое дело, кого я знаю, Юрец, — процедил он сквозь зубы. Паранойя и ревность, которую он сам еще не мог осознать, душили его сильнее прежнего спазма. — К этой девчонке больше не подходи. Близко подходить не смей, понял меня? И Руслану передай, чтоб хрень ей свою не впихивал. Она другая, из другого мира. Ты не лезь туда.

Юра медленно поднялся со стула, выпрямляясь. Он был худее и тоньше брата, но в его глазах художника сейчас загорелся упрямый, чистый свет. Он вспомнил лазурно-янтарную аномалию глаз Вики, её медовые волосы под капюшоном и то, как сильно она зацепила его своей необыкновенной красотой на рынке. Для него, как художника, упустить свою музу было непозволительным.

— Захочу и буду. — тихо, но твердо ответил Юра, глядя брату прямо в глаза. — Она обычная, хорошая девочка. Из музыкального училища. Тебе до всего в этом городе дело есть? А что, если она мне понравилась? Я буду общаться с ней, если она захочет. И твою криминальщину сюда приплетать не надо.

Петя замер. Слова Юры ударили по нему, как прямой хук в челюсть. Внутри всё закипело от ярости, но он ничего не ответил. Смерив брата тяжелым, ледяным взглядом, резко забрал коробочку со стола и так же стремительно вышел из мастерской, громко хлопнув дверью.

Выбежав на улицу, он резко запрыгнул в свою машину, завел мотор и поехал обратно к сталинке на Большой Московской. Он припарковался на противоположной стороне улицы, в тени старых тополей, погасил габариты и закурил, уставившись на светящееся окно второго этажа.

От ее прикосновений все еще горела кожа. Сердце пропускало столько ударов, что Пете на миг показалось, будто оно вот-вот выпрыгнет. Оно потеряло покой, давно потеряло, но с Викой пропали все надежды на его возвращение. Легкие помнили ее.

«Мне имя её неизвестно, но я её страстно люблю! Мой покой потерян... Я не знаю, ангел ли она, принесший мне спасенье, или демон, ведущий к гибели».