кровь на руках

Переулок за университетом был пуст. Фонарь мигал, будто собирался погаснуть, но всё ещё выхватывал из темноты три фигуры. Дима стоял у стены, сжимая ключи от съёмной квартиры. Он вернулся назло, из принципа, потому что не привык проигрывать.

— Я же сказал: не появляйся, — Су Ган вышел из тени. Су Хо и Мун Ги застыли у входа, готовые вмешаться, но пока не двигались.

Дима усмехнулся криво. Следов от вчерашнего испуга не осталось, одна наглость.

— Аня моя. Что ты не понимаешь? Мы вместе росли, она меня любит. А ты так, игрушка.

Су Ган шагнул ближе. Голос низкий, почти спокойный:

— Ты её избивал. Ты не любишь, ты владеешь.

— Какая разница? — Дима сплюнул. — Она слабая, ей нужен тот, кто укажет. Ты такой же, как я. Не делай вид.

Су Ган ударил первым, резко, в челюсть. Дима отлетел к стене, но не упал, попытался ответить. Бесполезно. Су Ган был быстрее, жёстче. Второй удар в корпус, третий снова в лицо. Дима осел на колени, из разбитой губы текла кровь.

— Ты... псих... — прохрипел он.

Су Ган занёс кулак для нового удара, но Су Хо перехватил его руку.

— Хватит, — сказал друг спокойно, но твёрдо. — Он понял.

Су Ган замер. Дышал тяжело, желваки ходили под кожей. Язык привычно коснулся нёба раз, другой. Дьявольская привычка, которая выдавала внутреннюю борьбу. Он сжал кулак, потом разжал.

— Убирайся, — сказал он Диме, не повышая голоса. — В Россию. Сегодня же. Если я узнаю, что ты здесь или где-то рядом с ней, — я тебя не остановлю. Никто не остановит.

Дима поднялся, держась за стену. Покосился на Су Гана, на Су Хо, который всё ещё стоял между ними. Сплюнул кровь, развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь.

Су Ган смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в темноте. Потом опустил взгляд на свои руки, костяшки разбиты, на пальцах кровь. Не только Димы.

— Жёстко ты, — заметил Мун Ги.

— Он заслужил, — ответил Су Ган и, не добавив ни слова, пошёл к выходу из переулка.

——

Аня ждала его в квартире. Когда он вошёл, увидела сразу, осунувшееся лицо, тени под глазами, и руки. Белые бинты он уже намотал на ходу, но они быстро пропитались алым.

— Садись, — сказала она спокойно, но в голосе было недовольство.

Он сел на табурет, не глядя на неё. Она взяла его ладони в свои, осторожно размотала грязные бинты. Под ними ссадины, синяки, разодранная кожа.

— Ты опять за своё, — сказала она тихо, ваткой с антисептиком касаясь ран. Он поморщился, но не отдёрнул руки. — Говорила же: не надо.

— Надо было, — ответил он глухо. — Он тебя тронул.

— И ты стал таким же? — она посмотрела ему в глаза. — Сильным через боль?

— Он уехал. Не вернётся.

— А ты? Ты вернёшься к тому, чтобы бить стены рядом с моим лицом? — она не повышала голос, но слова были острыми.

Су Ган молчал.

Аня вздохнула, накладывала новую повязку, аккуратно, неспешно.

— Я не ругаюсь, — сказала она мягче. — Я волнуюсь. Ты не железный. Твои руки не только для ударов.

Она закончила, погладила его ладони, прижалась к ним щекой.

— Ты нужен мне живым и целым. И добрым. Насколько это возможно.

Су Ган медленно высвободил руку, обнял её неловко, боясь запачкать её светлую одежду, но она сама придвинулась ближе.

— Я не хочу тебя пугать, — прошептал он ей в макушку.

— Тогда не пугай.

Они сидели так, обнявшись, в тишине. Где-то на кухне закипел чайник, и Адель, выглянув в коридор, улыбнулась про себя и ушла в комнату, оставив их вдвоём.

Су Ган ушёл поздно. Аня долго не могла уснуть, смотрела в потолок и гладила браслет.

«Он изменился, — думала она. — Не до конца. Но для меня старается».

За окном светало.