Глава 7. Поцелуй на Фонтанке

На пятый вечер после того разговора о портрете Тео пришёл без предупреждения.Даша как раз дописывала сцену — героиня стояла на мосту над чёрной водой и спорила с тенью, которая не хотела уходить, — вдруг в прихожей запахло сквозняком. Она подняла голову. Он стоял в дверях гостиной, но выглядел иначе: без пальто, в одном свитере, волосы не приглажены, как обычно, а слегка растрёпаны, будто он шёл пешком через весь город, не замечая ветра. В руке он держал бумажный пакет.

— Сегодня я не за памятью, — сказал он вместо приветствия.

Даша откинулась в кресле.

— А за чем?

— За вами, — ответил он просто. — Я хочу показать вам город. Не Изнанку — настоящий. Вы живёте здесь почти месяц, а видели только двор-колодец и переулок, где мы встретились. Это неправильно.

Она хотела напомнить, что видела Изнанку, а это куда больше, чем видит любой житель этого города за всю жизнь. Но что-то в его голосе — не просьба и требование, а скорее неуверенность, как будто он не знал, имеет ли право звать, — заставило её промолчать.

— А это что? — она кивнула на пакет.

— Кофе, — он протянул ей бумажный стаканчик. — Вы как-то сказали, что скучаете по нормальному. Я не уверен, что этот нормальный, но попробуйте.

Даша взяла стаканчик. Он был горячим. Кофе внутри пах горьковато и крепко — именно так, как она любила. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло расходится по груди. Демон купил ей кофе. Анатом Забвения, существо, забиравшее души четыре столетия, стоял перед ней с бумажным пакетом из киоска. В этом было что-то настолько нелепое и настолько человеческое, что она чуть не рассмеялась.

— Спасибо, — сказала она. — Дайте мне пять минут.

Они вышли на улицу. Ноябрь смягчился: морось прекратилась, ветер стих, и в воздухе стояла та особенная тишина, какая бывает только поздней осенью, когда город замирает перед долгой зимой. Фонари горели жёлтым, и Даше казалось, что сегодня они светят ярче. Или это просто она сама чувствовала себя легче, чем все последние недели.

Они миновали Большой проспект, свернули в переулок, потом ещё в один. Тео шёл не быстро, подстраиваясь под её шаг, и молчал. Даша тоже молчала. Это было не напряжённое молчание — скорее такое, какое бывает между людьми, которые уже не чужие, но ещё не знают, как назвать то, что между ними.

Они вышли на набережную Фонтанки. Здесь было пустынно: редкие прохожие, редкие машины, только ветер шуршал на голых ветках тополей. Вода в канале была тёмной, но не чёрной, как в Изнанке, — просто ночной, с отражениями фонарей, дрожащими на ряби. Тео остановился у парапета и облокотился на него. Даша встала рядом.

— Почему вы живёте здесь? — спросила она вдруг.

— В Петербурге?

— В этом городе. Вы сказали, что вас создали здесь. Но прошло четыреста лет. Вы могли бы уехать куда угодно. В другую страну, на другой континент. Почему вы остались?

Он долго молчал, глядя в воду. Потом заговорил негромко, размеренно, как говорят о том, что никогда раньше не произносили вслух.

— Я не могу уехать, — сказал он. — Не в буквальном смысле. Физически я, наверное, мог бы сесть в поезд или в самолёт. Но я не смогу существовать в другом месте. Я часть этого города, Дарья. Не в метафорическом смысле — в прямом. Вода, на которой он стоит, — она во мне. И я в ней. Когда вы смотрите на Неву, на Фонтанку, на любой канал — вы смотрите на меня. И на всех, кто был до меня. И на всех, кто будет после.

Он повернулся к ней. Карие глаза в свете фонаря казались почти янтарными.

— Город помнит всё, — продолжил он. — Каждого дурака, который бросился в канал от несчастной любви; каждого поэта, который написал гениальные стихи и тут же их сжёг; каждого художника, который простоял у мольберта до рассвета, а утром понял, что ничего не вышло; каждую сделку, которую я заключил. Всё это здесь: в воде, в камне, в воздухе. Я не могу уехать, потому что я и есть этот город. Его теневая сторона.

— Вам одиноко? — спросила Даша тихо.

Он не ответил. Отвернулся к воде, и она увидела, как его пальцы сжались на чугунной решётке парапета. Она не стала переспрашивать. Просто стояла рядом и смотрела, как ветер трогает его волосы. Ей вдруг подумалось: четыреста лет — это слишком долго. Даже для демона. Особенно для демона.

Они долго стояли молча. Потом Тео заговорил снова — тише прежнего, словно обращаясь не к ней, а к воде.

— Я помню одну женщину, — сказал он. — Она была поэтессой. Жила в Серебряном веке, носила чёрные платья и длинные бусы, курила папиросы в мундштуке. Она пришла ко мне, когда ей было тридцать два. Сказала: «Я хочу написать так, чтобы мои стихи жили после меня». Я дал ей талант. Она написала десять стихотворений — всего десять, но таких, что их до сих пор читают. А потом пришла снова и сказала: «Забери это обратно. Я больше не хочу. Мне страшно». Я ответил: «Я не умею возвращать». Она заплакала. И ушла. А через месяц бросилась в Фонтанку. Вот здесь, недалеко.

Он кивнул в сторону моста.

— Зачем вы это рассказываете? — спросила Даша.

— Чтобы вы знали, — ответил он. — Чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Я не герой, Дарья. Я не спасаю, не возвращаю. Я даже не предупреждаю обычно. С вами я делаю всё неправильно — говорю лишнее, прихожу слишком часто, покупаю вам кофе. Я сам не понимаю, зачем. Просто... когда я с вами, я забываю, кто я. А когда ухожу, я помню, кто вы.

Он повернулся к ней. Теперь они стояли лицом к лицу. Даша видела, как дрожит сосуд у него на виске — впервые за всё время. У него не было пульса, она знала, но вена дрожала.

— Вы опасны, — сказал он. — Опаснее, чем все люди, которых я встречал за четыреста лет. Потому что вы не боитесь меня. Вы смотрите на меня и не отводите взгляд. Вы пишете обо мне книгу. Вы спрашиваете, одиноко ли мне. Так меня ещё никто не спрашивал.

Она не ответила. Просто смотрела на него — на тёмные волосы, падающие на лоб, на карие глаза, на то, как тени ложатся под скулами. И вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот разговор заканчивался. Не хочет, чтобы он уходил в свою Изнанку, а она возвращалась в квартиру с картинами и пустым файлом. Она хочет, чтобы он был здесь. Рядом. Сейчас.

— Тео, — сказала она. Не «Теодор». Просто Тео. Впервые.

Он вздрогнул. Еле заметно, но она увидела.

— Что? — спросил он.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Я не знаю, чем кончится книга. Я не знаю, что случится со мной и с вами. Но прямо сейчас — я хочу, чтобы вы меня поцеловали.

Он долго смотрел на неё. Потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Вы понимаете, что это ничего не изменит? Что сделка останется сделкой? Что я не смогу перестать забирать, даже если захочу?

— Понимаю, — ответила она. — И всё равно.

Он шагнул к ней медленно, словно преодолевая сопротивление воды. Его ладонь поднялась, коснулась её щеки. Пальцы были холодными, но не ледяными — просто прохладными, как человек, который долго гулял по осеннему городу. Даша закрыла глаза.

Когда его губы коснулись её губ, она не почувствовала холода. Она почувствовала что-то другое: горечь кофе на его языке, запах ноябрьского воздуха, исходивший от его свитера, и странную, почти неуловимую дрожь его пальцев на своей щеке. Это был поцелуй не хищника, а того, кто забыл, что значит быть человеком, — и вдруг вспомнил. На секунду. Может быть, всего на одну.

Он отстранился первым. Отступил на полшага. В его глазах — расширенных, потемневших — Даша увидела то, чего не видела никогда: растерянность и страх. Не перед ней — перед собой.

— Я не знаю, что это было, — сказал он хрипло.

— Это был поцелуй, — ответила она. — Просто поцелуй. Люди делают так постоянно.

— Я не человек, Дарья.

— Я заметила, — она чуть улыбнулась. — Но это не значит, что вы не имеете права.

— На что?

— На то, чтобы чувствовать.

Он долго смотрел на неё. Потом отвернулся — к воде, к чёрной Фонтанке, к жёлтым огням на том берегу.

— Идите домой, — сказал он глухо. — Сегодня я не могу продолжать. Мне нужно... — он осёкся.

— Что?

— Подумать, — ответил он. — Я не думал четыреста лет. А теперь вы заставляете меня думать. И это... больно.

Она не стала спорить. Просто постояла ещё секунду у парапета, глядя на его силуэт, — высокий, широкоплечий, неподвижный, как статуя, — а потом развернулась и пошла вдоль набережной. Он не окликнул её. Она не обернулась. Но всю дорогу до дома она чувствовала на губах его холод. Или не холод. Или не его. Что-то новое, чему она ещё не могла подобрать названия, но что определённо не было просто холодом.

Ночью она не могла заснуть. Лежала в темноте и думала о том, что он сказал. «Я не думал четыреста лет. А теперь вы заставляете меня думать. И это больно». Она перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и попыталась представить: каково это — жить четыре столетия и не думать? Не задавать вопросов? Не хотеть ничего, кроме чужой памяти? Это не жизнь. Это существование. Функция, как он сам говорил. А теперь он думает. И это больно.

Она встала, прошла босиком на кухню, налила воды. За окном горел жёлтый фонарь. Под ним никого не было. Она постояла, вглядываясь в пустоту, и вдруг поняла: он не приходит под фонарь, когда ему больно. Он уходит в Изнанку. В свою теневую версию города. И там, наверное, стоит на мосту и смотрит в чёрную воду. И никто не знает, о чём он думает. Может быть, даже он сам.

Она вернулась в постель и заснула только под утро. Ей снился город, который стоял на воде, вода была прозрачной, а не чёрной. И в ней отражалось небо — настоящее, с облаками. И кто-то стоял на мосту и смеялся. Кажется, это был Тео.