Глава 6. Портрет

После той прогулки по Изнанке что-то сдвинулось. Даша не могла бы сказать, что именно. Не мир изменился — она сама. Она стала иначе смотреть на вещи в квартире. На картины, которые раньше казались просто мрачными, а теперь выглядели как карта местности, которую она посетила лично; на шкатулку, которая стояла на туалетном столике закрытая, но словно бы потяжелевшая. И особенно на портрет.

Она не открывала шкатулку с того самого утра, перед первым сеансом. Помнила, что он там лежит, под бархатной подкладкой, вместе с запиской и перстнем, но не трогала. Не хотела. А может, боялась. Но после прогулки по Изнанке — после чёрной воды, стеклянных шаров и слов Тео о том, что он не выбирал эту работу, — ей вдруг понадобилось увидеть его снова. Проверить.

Она сама не могла объяснить, что именно проверять. Просто однажды вечером, когда Тео ушёл, а до сна было ещё далеко, Даша прошла в спальню, села на край кровати и взяла шкатулку в руки. Та была холодной — хотя в квартире работало отопление, и воздух был тёплым. Открыла крышку. Перстень лежал на месте, чёрный камень матово блестел в тусклом свете. Записка — тот же листок, те же выцветшие чернила. Она отодвинула бархатную подкладку и достала холст. Развернула. Поднесла ближе к свету и замерла.

Лицо изменилось. Это был по-прежнему Теодор. Те же тёмные волосы, та же прядь, падающая на скулу, те же карие глаза. Но выражение... Нет, не выражение — суть. Она не могла сказать, в какой именно момент это произошло. Может, за те две недели, что она не заглядывала в шкатулку. Может, сегодня. Может, прямо сейчас, у неё в руках. Но портрет был другим.

Раньше он смотрел холодно и терпеливо — как ждут того, кто ещё не пришёл. Теперь он смотрел иначе: мягче, печальнее. В уголках губ больше не было холодной полуулыбки. Губы были сжаты, но не жёстко — скорее устало. И глаза. Раньше они поглощали свет. Теперь они просто смотрели на неё. Так смотрят, когда знают человека. Когда узнали его заново и ещё не решили, что с этим делать.

Даша перевернула холст. На обороте было всё то же слово: «Теодор». И дата. Но чернила, которыми было написано имя, стали чуть светлее. Совсем чуть-чуть — она бы и не заметила, если бы не всматривалась. Словно время наконец начало действовать и на них. Или словно что-то выцветало.

Она долго сидела так, держа портрет в руках, и думала. Не о том, кто такой Теодор, — это она уже знала. А о том, почему лицо на портрете меняется и что это значит для неё. Для них.

Утром она позвонила тёте Ирине. На этот раз без долгих предисловий.

— Тёть Ириш, я нашла портрет, — сказала она, когда трубку сняли. — Тот, что лежал в шкатулке, под бархатной подкладкой.

В трубке стало тихо. Потом Ирина выдохнула — длинно, с присвистом, как выпускают дым.

— Значит, ты его видела, — сказала она. — И его?

— Да. Я заключила сделку. Две недели назад.

— Я догадалась, — ответила Ирина. — По твоему голосу. В прошлый раз ты говорила как человек, который стоит на краю и ещё не решил, прыгать или нет. Теперь ты говоришь как человек, который уже летит.

Даша не нашлась, что ответить.

— Я не буду тебя отговаривать, — продолжила Ирина, и в её голосе не было ни осуждения, ни страха — только странная, усталая нежность. — Ты взрослая, ты знаешь, что делаешь. Или думаешь, что знаешь. Но я скажу тебе то, чего не говорила никому. Про портрет.

Даша затаила дыхание.

— Когда я написала его, — заговорила Ирина медленно, словно доставая слова из глубокого колодца, — он был другим. Не таким, как сейчас. Я не знаю, каким ты его видишь теперь, но тогда он смотрел сквозь меня. Как будто я была не человеком, а окном. Как будто он ждал кого-то другого. Я боялась этого портрета. Я хотела его уничтожить, но не смогла. Он был... живой. Не в метафорическом смысле. Он дышал, краска не сохла неделями. И по ночам, когда я просыпалась, мне казалось, что он поворачивает голову.

Она замолчала. Даша слышала, как она затянулась сигаретой.

— А потом он перестал меняться, — продолжила Ирина. — Замер, застыл. И я поняла: он больше не мой. Он ждал кого-то другого. Все эти сорок лет он ждал. И теперь, когда ты его нашла... — она не закончила фразу.

— Он изменился, — сказала Даша. — Взгляд стал мягче, губы иначе сжаты. И глаза больше не поглощают свет.

— Значит, он дождался, — тихо сказала Ирина. — Он ждал тебя, Дашка.

Повисла пауза. В трубке потрескивало — или это в голове у Даши что-то потрескивало, какая-то важная мысль, которая никак не могла оформиться в слова.

— Мне страшно, — сказала она наконец.

— Это хорошо, — ответила Ирина. — Значит, ты ещё живая. Когда перестанет быть страшно — тогда и бойся по-настоящему.

Она отключилась. Даша долго сидела с телефоном в руке, глядя в стену. Тётя Ирина сказала больше, чем за все предыдущие разговоры, вместе взятые, но легче от этого не стало. Скорее наоборот. Портрет ждал её сорок лет. Не Ирину — её. И от этого по спине бежал холодок, который не имел ничего общего с ноябрьской погодой.

Вечером пришёл Тео. Он явился, как всегда, без стука, и Даша встретила его не в гостиной, а в прихожей.

— Я говорила с тётей, — сказала она. — Про портрет.

Он замер, не донеся пальто до вешалки.

— И что она сказала?

— Что портрет был живым. Что он дышал, поворачивал голову по ночам. А потом замер и ждал. Сорок лет. — Даша смотрела ему прямо в глаза. — Она сказала, что он ждал меня.

Тео повесил пальто и прошёл в гостиную. Сел в кресло — не откинулся, как обычно, а сел прямо, положив ладони на колени. Даша заметила, что его пальцы чуть сжаты.

— Это правда? — спросила она.

— Не совсем, — ответил он. — Портрет не ждал вас. Он ждал того, кто сможет на меня смотреть. Не бояться, не отводить взгляд. Ирина смотрела, но боялась. Она спрятала портрет в шкатулку и поклялась не открывать. А вы... — он поднял на неё глаза. — Вы открыли. И продолжаете открывать и смотреть.

— Поэтому он меняется?

— Да. Он отражает то, что между нами. Ваше любопытство, вашу гордыню. Вашу... — он запнулся. — Вашу готовность идти до конца. Он никогда не был просто портретом. Ирина вложила в него слишком много себя сама того не зная. А вы добавляете себя.

— А вы?

— Что — я?

— Вы что-то добавляете?

Он долго молчал. Потом чуть склонил голову:

— Я не умею добавлять. Я умею только забирать. Но этот портрет... он берёт сам. У меня. Без спроса. Я не знаю, что именно он берёт. Может быть, моё ожидание. Может быть, моё одиночество. Может быть, что-то, чему у меня нет названия.

Даша подошла к нему и села на подлокотник кресла. Не рядом, но достаточно близко, чтобы видеть, как тени ложатся на его лицо. И спросила то, что вертелось в голове последние несколько дней:

— Если портрет отражает то, что между нами, — что он покажет, когда всё закончится?

Тео поднял на неё глаза. Карие, почти чёрные, но теперь в них что-то мерцало. Не свет — скорее, его отсутствие. Как будто тьма внутри них на секунду стала жидкой.

— Не знаю, — ответил он. — Я никогда не видел финала. Обычно всё заканчивается раньше.

— Что заканчивается?

— Сделка, — сказал он просто. — Человек отдаёт достаточно, я забираю достаточно — и мы расходимся. Он забывает меня. Я помню его. Всё чисто. Всё по правилам. Но с вами... — он осёкся. — С вами всё иначе. Вы не забываете, смотрите на портрет. Вы пишете книгу обо мне, задаёте вопросы, которых мне никогда не задавали. И я не знаю, чем это кончится. Я не знаю, бывает ли у таких, как я, финал.

— У всех бывает финал, — сказала Даша тихо. — Даже у демонов.

— Вы так думаете? — он чуть приподнял бровь, и в этом жесте мелькнуло что-то почти человеческое.

— Я писатель, — ответила она. — Я знаю: у любой истории есть конец. Вопрос только в том, какой.

Он ничего не ответил. Они сидели так — она на подлокотнике кресла, он в кресле, — и молчание между ними было не пустым, а полным. Таким молчанием говорят то, что нельзя сказать словами. Потом Тео поднялся.

— Я приду завтра, — сказал он. — Если захотите — покажу вам ещё одно место. Там, в Изнанке. Есть кое-что, чего вы не видели.

— Что именно?

— Моё, — ответил он коротко. — То, что я не показывал никому.

Он взял пальто и вышел. А Даша ещё долго сидела в кресле, глядя на закрытую дверь, и думала о том, что он сказал. «Моё». Что может быть своим у существа, которое существует четыреста лет и не умеет ничего, кроме как забирать?

Ночью она села за ноутбук и написала сцену. Героиня стояла перед портретом, и портрет менялся у неё на глазах. Он становился не мягче — сложнее. Как будто лицо на холсте училось чувствовать. И героиня думала: а что, если демоны не умеют любить не потому, что не способны, а потому, что никто никогда не давал им на это времени? Никто не ждал достаточно долго.

Она писала до рассвета, а когда закончила, прошла в спальню и снова открыла шкатулку. Портрет был на месте. Она не стала его разворачивать — просто положила ладонь на холст и закрыла глаза. Ей показалось, что ткань под пальцами стала теплее. Или это просто нагрелась от её руки. Она убрала портрет обратно и легла спать. И впервые за много дней ей ничего не приснилось.