Глава 2. Тот, кто не дышит

Проснулась она поздно. Серый свет сочился сквозь шторы — такой же серый, как и накануне, словно ночь ничего не изменила, словно ноябрь в Петербурге вообще не различает времени суток. Даша потянулась, почувствовала, как хрустнули позвонки — спала она беспокойно, ворочалась, просыпалась от каждого скрипа старого дома, — и села в постель.

Часы на телефоне показывали начало двенадцатого. Ничего страшного, она дала себе слово не торопиться.

Завтрак вышел убогим — вчера она не успела зайти в магазин, так что пришлось довольствоваться остатками чая и парой галет, найденных в буфете. Тётя Ирина явно не держала дома лишней еды. Даша мысленно поставила галочку: купить продуктов, и ещё что-нибудь к чаю, и, может быть, нормальный кофе, потому что Earl Grey, конечно, хорош, но с утра хочется чего-то более основательного.

После завтрака она села за ноутбук.Открыла файл. Всё тот же. «Новый роман». Курсор мигал. Она положила пальцы на клавиатуру и заставила себя написать первое предложение. Любое. Пусть плохое, пусть бессмысленное, лишь бы сдвинуться с мёртвой точки.

«Она приехала в город, который не знала, чтобы найти то, чего потеряла.» Даша перечитала. Слишком пафосно, слишком похоже на неё саму. Стёрла. Попробовала снова.

«Дождь шёл третий день подряд, и ей казалось, что он никогда не кончится.»

Банально. Просто банально. Она и сама это чувствовала: фальшь, натужность, слова, которые не хотели складываться в текст. Они лежали на экране, как дохлые рыбы, — отдельные, чужие, ничем не связанные друг с другом.

Она просидела так час. Потом ещё полчаса. Написала три абзаца. Перечитала. Удалила всё до последней буквы.

Захлопнула ноутбук.

— Чёрт, — сказала она вслух.

Тишина в квартире была такой плотной, что собственный голос прозвучал чужим. Даша встала, прошлась по комнате, выглянула в окно. Двор-колодец всё тот же: мокрый асфальт, жёлтый фонарь, который горел даже днём. Никакого движения, никакой жизни.

Она решила выйти. Просто чтобы размяться, подышать, увидеть что-то кроме этих стен и этих картин, которые, ей уже начинало казаться, следят за ней. Не в буквальном смысле, конечно. Но когда проходишь мимо одного и того же тёмного силуэта на мосту в десятый раз за день начинаешь чувствовать спиной его взгляд. Глупости, но всё-таки.Она оделась потеплее: пальто, шарф, шапка, ноябрь в Петербурге не шутил, — и вышла из квартиры.

Парадная встретила её запахом сырой штукатурки и кошачьей шерсти. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги — кто-то спускался, но медленно, старчески, держась за перила. Даша не стала дожидаться и вышла на улицу.

Петербург днём был ненамного светлее, чем вечером. Тучи висели низко, задевая крыши, и морось висела в воздухе — не дождь, а именно морось, мелкая, почти невидимая, но пронизывающая до костей. Даша подняла воротник и пошла наугад, просто вперёд, сворачивая в переулки, не сверяясь с картой.Она любила так гулять. В Москве тоже можно было бродить без цели, но Москва была другой: она давила, торопила, требовала. Петербург же словно стоял на паузе. Он позволял себе быть мрачным, промозглым, неудобным и не извинялся за это.

Она прошла мимо длинного жёлтого здания с колоннами, пересекла мост — кажется, Каменноостровский, — и углубилась в лабиринт переулков Петроградской стороны. Здесь было тихо, почти безлюдно. Редкие прохожие спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Фонари уже начинали загораться, хотя до вечера было ещё далеко.

И вдруг она остановилась. Впереди, метрах в тридцати, у поворота в арку, стоял человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто. Он стоял к ней спиной, но она сразу его узнала. Не могла не узнать. Этот разворот плеч, эта осанка, эта чёрная голова — волосы лежали тяжело, как вчера, как на портрете. Даша замерла.

Человек не двигался. Он стоял и смотрел куда-то в арку, в темноту прохода.

— Эй, — окликнула она, сама не зная зачем. Голос прозвучал глухо, приглушённый каменными стенами. Человек не обернулся. Тогда она сделала шаг к нему, потом ещё один — быстрее, решительнее, уже понимая, что это глупо, что нельзя бежать за незнакомцами в тёмные переулки, но что-то внутри требовало: догони, посмотри, убедись.

И в тот момент, когда между ними оставалось метров десять, он двинулся. Не обернулся, не побежал. Просто шагнул в арку и исчез в её тени.

Даша почти бегом преодолела оставшееся расстояние и влетела в арку. Сводчатый проход вёл во внутренний двор — ещё один колодец, заставленный мусорными баками и старой мебелью. В дальнем конце темнел второй проход, узкий, как щель между домами. Тёмный силуэт как раз уходил туда — она успела заметить край пальто, мелькнувший в последний момент.

— Подождите!

Собственный голос прозвучал хрипло, сорванно. Она не бегала уже несколько месяцев — творческий кризис не располагал к физической активности, — и теперь дыхание сбивалось, а сердце колотилось где-то в горле. Но она всё равно ускорилась, почти побежала, понимая всю нелепость происходящего, но уже не в силах остановиться.

Второй проход оказался длиннее и темнее. Посередине горела лампочка: тусклая, дрожащая, засиженная мухами. И под этой лампочкой он стоял.

Даша замерла, хватая ртом воздух. Пар от её дыхания вырывался белыми клубами, оседал влагой на шарфе.

Он стоял к ней лицом. Высокий. Очень высокий — она не ошиблась, когда разглядывала портрет. Широкие плечи, пальто, застёгнутое на все пуговицы, тёмный шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи. Волосы чёрные, густые, тяжёлые, падающие на лоб, как шторы: одна прядь выбивалась и ложилась на скулу, точно, как на портрете. Карие глаза — сейчас, при свете дрожащей лампочки, они казались почти чёрными, как та вода на картинах тёти Ирины.

Он смотрел на неё спокойно. Без удивления и интереса. Так, словно ждал, что она придёт. И ещё он не дышал паром.

В холодном воздухе переулка её дыхание вырывалось белыми клубами, а он стоял и вокруг его лица не было ни облачка. Ничего. Как будто он был частью этого холода.

— Вы... — начала Даша и осеклась. Слова застряли. А что тут скажешь? «Вы тот человек с портрета»? «Вы стояли под моим окном»? «Вы вообще человек»?

Последнее она и произнесла вслух, сама не успев подумать:

— Вы вообще человек?

Он чуть склонил голову набок. Движение было плавным, почти ленивым — так двигаются хищники, когда не торопятся нападать.

— Дарья Белова, — произнёс он.

Не спросил, а констатировал. Голос у него был низкий и ровный, без эмоций. Так мог бы говорить тот, кто очень давно не разговаривал с людьми, но помнил, как это делается.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получалось плохо.

— Я читал ваши книги, — ответил он. — Когда-то они были живыми. Теперь — нет.Внутри что-то оборвалось. Не от страха — от точности попадания. Эти слова были слишком близко к тому, что она сама думала о себе. Теперь их произнёс чужой человек в тёмном переулке, и от этого они стали ещё невыносимее.

— Кто вы? — спросила она прямо.

Он улыбнулся. Улыбка была вежливой, но холодной — точно такой, как на портрете. Так улыбается тот, кто знает о вас больше, чем вы сами.

— Меня зовут Теодор, — сказал он. — Ваша тётя, Ирина, меня помнит. Вернее, забыла. Но я помню её очень хорошо.

— Моя тётя... — Даша запнулась. — Вы знали её?

— Знал, — сказал он просто. — Сорок лет назад. Она тогда была примерно в вашем возрасте. И примерно в том же состоянии.

— В каком состоянии?

— Она не могла писать. Совсем. День за днём садилась к мольберту — и не могла выдавить ни капли краски. Талант ушёл. Или ей так казалось. — Он помолчал. — Знакомое чувство, не правда ли?

Даша ничего не ответила. Она слушала и не могла отделаться от ощущения, что всё это сон. Слишком странно, слишком невероятно. Но холод был настоящим — она чувствовала его кожей, кончиками пальцев, которые начинали неметь. И этот холод исходил от него. Не метафорический, а физический, как от открытой морозильной камеры. При этом он не выглядел больным. Он вообще не выглядел как человек, который может болеть, уставать или мёрзнуть.

— Что вы такое? — спросила она шёпотом. На этот раз без вызова. Просто вопрос, на который ей действительно нужен был ответ.

Он перестал улыбаться.

— Не демон, если вы об этом, — сказал он. — Демоны — это совсем другая история. Я... — он сделал короткую паузу, подбирая слово, — голос. Тот самый голос, который звучит в голове, когда вы садитесь за чистый лист. Когда вы на грани между тем, что уже написано, и тем, что ещё только возможно. Я та тьма, из которой рождается подлинное искусство. В вашем языке для меня нет точного имени. Но если вам так удобнее — называйте меня Анатомом Забвения. Я обитаю в Изнаночном Петербурге. Это теневая версия города. Туда утекает всё, что кто-то когда-то не дописал, не дорисовал, не додумал — все нереализованные замыслы, забытые таланты, несбывшиеся судьбы. Я умею доставать их оттуда и отдавать тем, кто просит.

— И моя тётя... она просила?

— Просила, — кивнул он. — Сама того не понимая. Она была никем — рисовала посредственные натюрморты с драпировками и фруктами и знала, что дальше этого не уйдёт. Её не выставляли, не замечали, а она хотела, чтобы замечали. Хотела так сильно, что однажды позвала меня своим отчаянием, страхом и злостью. И я отозвался.

— И дали ей талант, — закончила Даша.

— Я разбудил то, что в ней уже было, — поправил он. — Но плату она заплатила. Памятью. Сначала забыла меня. Потом любовь. Кого-то, кого она любила до мужа. Я забрал это, оставив ей дар. И теперь она пишет меня снова и снова — не помня, кто я. Просто эхо, просто тень на мосту.

Даша молчала. В голове звенело — то ли от холода, то ли от того, что он говорил. Это было слишком. Слишком много невероятной информации. И в то же время каждая деталь сходилась: картины, записка, портрет, «старый знакомый», которого тётя не помнила, но писала сорок лет.

— Вы пришли ко мне, — сказала она наконец.

— Вы позвали, — ответил он просто. — Ваш страх слышен за километры: пустой файл, звонки редактора, мысль о том, что вы исписались в двадцать восемь. Я слышу это так же ясно, как вы мой голос.

— И что вы предлагаете?

Он помолчал, глядя на неё. Лампочка над головой моргнула, и он даже не шелохнулся.

— То же, что и ей. Вы снова начнёте писать. Свободно, мощно, без оглядки. Слова польются сами — вы сядете за ноутбук и не заметите, как пролетит ночь. Это будет ваш лучший роман. То, ради чего вы родились.

— А плата?

— Память. Не сразу. Постепенно. Вы сами будете выбирать, что отдать: сначала мелочи вроде вкуса любимого десерта из детства или имени школьной подруги, потом что-то крупнее. Я не беру ничего без согласия.

Даша смотрела на него не отрываясь. Разум кричал: уходи, это безумие, развернись и беги, но ноги не двигались. Что-то держало её на месте — может быть, те самые карие глаза, которые не отсвечивали, а только поглощали свет. А может воспоминание о пустом файле, который ждал её в квартире.

— А если я откажусь? — спросила она.

— Останетесь при своём: при пустом файле, при страхе, который не отпускает по ночам. Я не настаиваю, просто предлагаю решение.

— И многие соглашались?

— Почти все.

— А те, кто отказывался?

Он чуть склонил голову — теперь в другую сторону. В этом было что-то почти птичье.

— Они не смогли больше писать. Совсем. Одни нашли себя в другом. Другие просто исчезли. Не в мистическом смысле, в самом обыденном. Перестали быть теми, кем были. Стали никем.

Повисла пауза. Где-то далеко, на Большом проспекте, проехала машина — звук долетел сюда уже приглушённым, как сквозь вату.

— Я не тороплю, — добавил он. — Думайте. Я здесь, в этом городе. Если захотите — просто позовите. Я услышу.

— Как? — спросила она.

— Как в тот раз, — сказал он. — Вы же меня уже позвали. Сами того не зная.

Он отступил на шаг в темноту переулка, и тень поглотила его не сразу, а как-то постепенно — сначала плечи, потом лицо, потом глаза. Последними исчезли глаза. Они ещё секунду смотрели на неё из черноты.А потом переулок опустел. Только лампочка дрожала под потолком, морось сыпалась откуда-то сверху, и тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах.

Даша стояла одна. Она не помнила, сколько прошло времени. Может, минута. Может, пять. Холод наконец пробрался под пальто, напомнив о себе ознобом. Она обхватила себя руками и вдруг поняла, что её трясёт — не от мороза, а от всего сразу: от этих глаз, от этих слов, от того, что всё это было невозможно, немыслимо — и одновременно складывалось в картину, которая пугала своей цельностью.

Она развернулась и пошла обратно. Ноги сами несли её через арку, через двор с мусорными баками, через улицу, мимо жёлтого здания с колоннами. Она не заметила, как дошла до дома. Не заметила, как поднялась по лестнице. Очнулась только в прихожей, стряхивая с пальто холодные капли.

В квартире ничего не изменилось: те же картины на стенах, тот же запах масла и старых книг, та же тишина. Но что-то было по-другому. Что-то сдвинулось. Словно невидимый рычаг повернулся внутри неё, запустив механизм, который она пока не понимала.

Даша прошла в спальню и остановилась перед туалетным столиком. Шкатулка стояла на месте — закрытая, неподвижная, хранящая свои тайны. Она не стала её открывать. Просто посмотрела на неё долгим взглядом, словно пыталась увидеть сквозь дерево и бархат, — и отвернулась.

Ночью она долго не могла заснуть. Лежала в темноте, слушала, как ветер завывает за окном, и вспоминала его голос: «Когда-то они были живыми. Теперь — нет.» Он говорил не о книгах, он говорил о ней. И она это знала.