Глава 1. Квартира на Петроградской

Ключ провернулся в замке с усилием, пришлось надавить плечом на дверь, обитую старым, потрескавшимся дерматином. Даша мысленно отметила, что надо будет смазать петли, а ещё лучше вызвать кого-нибудь, потому что сама она в таких вещах не разбиралась совершенно. Впрочем, это подождёт.

Дверь наконец подалась. В прихожей пахло масляной краской, старыми книгами и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, как застоявшиеся духи. Наверное, тётины. Ирина всегда любила тяжёлые ароматы, Даша помнила это с детства: запах жасмина и чего-то древесного заполнял комнату, едва тётя входила. Теперь этот запах почти выветрился, но что-то ещё осталось, въелось в обивку кресла, в шторы, в половицы.

Даша опустила чемодан на пол и, не разуваясь, прошла в комнату сразу к окну. Раздвинула шторы: тяжёлые, бархатные, с кистями, явно ещё советские, и впустила в квартиру серый ноябрьский свет.

Петербург за окном был именно таким, каким она его запомнила по прошлым приездам: промозглым, мутным. Двор-колодец внизу казался вычерченным по линейке — узкий прямоугольник асфальта, мокрого после недавнего дождя, и стены, уходящие вверх на шесть этажей. Где-то на уровне третьего горел жёлтый фонарь, хотя было всего лишь три часа дня. В Петербурге в ноябре свет зажигают рано.

Вообще-то эта квартира досталась ей случайно. Можно сказать, по цепочке совпадений. Дальняя родственница по маминой линии, тётя Ирина — художница, искусствовед, женщина с трудным характером и громким именем в узких кругах полгода назад вышла замуж во второй раз и теперь уезжала с мужем в Берлин. Его пригласили читать лекции в Университете Гумбольдта, её работать с каким-то частным архивом. Получалось надолго, на год, может, на два. Квартиру оставить не на кого, сдавать чужим Ирина не хотела, а продавать и вовсе отказывалась. «Слишком много там моего, — сказала она тогда по телефону. — Да и не квартира это, Дашка, а склад воспоминаний». А потом, после паузы, добавила: «Хочешь — живи. Тебе как раз надо куда-то деться, я же знаю».

И Даша согласилась. Ей действительно надо было куда-то деться. Из Москвы, от редактора, от собственного отражения в зеркале, которое каждое утро смотрело на неё с немым вопросом: «Ну что, опять ничего?» Петербург казался подходящим местом для побега. А тётина квартира подходящим убежищем. Тем более что Ирина уехала ещё в сентябре и с тех пор в этих стенах никто не жил.

Она повернулась к комнате и обвела её взглядом. Квартира была странной. Не плохой, а именно странной. Тётя Ирина, художница с именем, человек практичный и насмешливый, жила среди вещей, которые, казалось, хранили чужую память. Старый книжный шкаф до потолка, забитый альбомами по искусству и потрёпанными томиками (кажется, ещё бабушкиными). Массивный письменный стол у окна, на нём: банки с кистями, тюбики краски и стеклянная палитра, заляпанная засохшим пигментом. Кресло с продавленной спинкой. Высокая лампа на ножке с тканевым плафоном — когда-то, наверное, бежевым, а теперь серовато-жёлтым, как страницы старых книг. И картины.

Стены были увешаны ими от пола до потолка, не в один ряд, а как-то хаотично, словно тётя Ирина развешивала их по мере написания, не заботясь о симметрии. Даша подошла ближе. Все полотна, сколько она могла охватить взглядом, изображали одно и то же: тёмная вода канала, жёлтый свет фонаря, отражающийся в ней дрожащей дорожкой, и мужская фигура на мосту (всегда со спины).Даша нахмурилась. Она помнила эти картины по прошлому визиту — тогда их было меньше, три или четыре. Теперь же они заполонили всю гостиную, перекинулись в коридор, и, кажется, даже в спальню. Тётя писала их одну за другой последние несколько лет, и каждый раз один и тот же мотив: та же вода, тот же мост, тот же человек.

— Старый знакомый, — пробормотала Даша вслух, вспоминая тётин голос.

Именно так Ирина всегда отвечала на расспросы —отшучивалась и переводила разговор на другое. Но Даша тогда, в прошлый приезд, успела заметить странное: тётя произнесла это без улыбки. Сказала «старый знакомый» — и на секунду замерла у холста, будто сама не понимала, откуда взялись эти слова. А потом тряхнула головой и пошла ставить чайник, и разговор оборвался. Даша тогда не придала этому значения, мало ли, у художников свои странности. Но сейчас, стоя посреди квартиры, увешанной одним и тем же сюжетом, она вспомнила этот момент с неожиданной отчётливостью, словно память специально вытащила его из прошлого и поднесла поближе, чтобы она рассмотрела.Старый знакомый, который не показывает лица, старый знакомый, которого пишут сорок лет подряд.

Она постояла перед самым большим полотном —метровой ширины, в тяжёлой раме, разглядывая детали. Мазки были густыми, почти рельефными; тётя Ирина работала маслом и не жалела краски. Вода на картине казалась живой: чёрная, вязкая, с глубокими тенями под мостом. Фонарь горел неестественно ярко для такого мрачного пейзажа, выхватывая из темноты край парапета и кусок чугунной решётки. Фигура на мосту была написана тёмным силуэтом, без деталей. Мужчина. Высокий, широкоплечий (даже в таком смазанном контуре угадывалась сила). Он стоял, облокотившись на перила, и смотрел в воду. Не на зрителя, не на художницу, в воду.

— Кто же ты такой? — спросила Даша тихо.

Картина молчала.

Она отошла к чемодану и принялась разбирать вещи. Это помогало отвлечься. Рубашки на плечики, джинсы на полку, ноутбук на стол — поближе к окну, чтобы ловить остатки дневного света. Косметичку в ванную, телефон на зарядку.

Редактор позвонил ровно в тот момент, когда она развешивала пальто в прихожей. Телефон завибрировал на столе длинно, требовательно. Даша вздохнула и подошла. На экране высветилось: «Аркадий Львович, изд-во». Она секунду помедлила, потом провела пальцем по экрану.

— Да, Аркадий Львович.

— Дашенька, золотце, — голос у него был бодрый, даже слишком. Такой тон бывает у людей, которые собираются сообщить что-то неприятное, но маскируют это под светскую беседу. — Как добрались? Как Петербург?

— Петербург мокрый. Добралась нормально.

— Ну и славно. Слушайте, я без намёков. Рукопись. Сроки. Вы помните, что у нас договор?

Даша прикрыла глаза. Она помнила. Ещё как помнила. Договор, подписанный полгода назад, сразу после прошлого романа — того самого, который разошёлся стотысячным тиражом и привлёк внимание продюсеров. Тогда казалось, что следующая книга пойдёт легко, сама собой. Что идеи не кончатся никогда.

— Я помню.

— Чудесно. Тогда, может, поделитесь, как идёт работа? Хотя бы синопсис? Хотя бы первые главы? Я должен понимать, что мы ставим в план на весну.

Даша открыла ноутбук, нажала пробел. Экран загорелся, высветив пустой файл — тот самый, который она создала три месяца назад и назвала «Новый роман». Файл был девственно чист. Ни одной буквы. Только курсор, который мигал, отсчитывая секунды.

— Работа идёт, — сказала она ровным голосом. — Я взяла паузу, чтобы перезагрузиться. Петербург, атмосфера, всё такое.

— Дашенька, я вас умоляю. Атмосфера — это прекрасно, но книжный рынок атмосферой не кормится. Мне нужен текст. Хотя бы начало. Хотя бы что-то.

«Что-то» у неё не было.

— Я пришлю синопсис в течение двух недель, — сказала она.

Трубка помолчала. Потом Аркадий Львович вздохнул — так вздыхают люди, которые слышали это обещание уже не раз.

— Хорошо. Две недели. И ни днём позже, Дашенька. Я на вас рассчитываю. Читатели рассчитывают. Не подведите.

Он отключился.

Даша опустилась в кресло с продавленной спинкой, и уставилась в пустой экран ноутбука. Курсор всё мигал. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает знакомая паника: глухая, тупая, поднимающаяся откуда-то из живота. Страх, что всё написанное раньше было случайностью. Что пять романов — это просто везение, удачная комбинация обстоятельств, чужое влияние, что угодно, только не её собственный талант. Что она исписалась в двадцать восемь лет.

Бывает же такое? Бывает ещё как. Она знала случаи — читала о писателях, которые выгорали в тридцать, в двадцать пять, почти сразу после первого успеха. Просто никогда не думала, что сама окажется в их числе. Ей казалось, что у неё запас прочности на десятилетия вперёд, а запас кончился за полгода.

Даша захлопнула ноутбук и решила, что сегодня думать о работе не будет. Первый вечер в чужом городе, в чужой квартире, надо просто привыкнуть, освоиться, дать себе время. Она встала и отправилась исследовать квартиру.

Кухня оказалась маленькой, но уютной: газовая плита, старый буфет с посудой, окно, выходящее в тот же двор-колодец. Даша включила чайник, нашла в буфете пачку Earl Grey — тётя Ирина знала её вкусы и заварила чай прямо в большой глиняной кружке, расписанной вручную. Скорее всего, тоже тётина работа.

Ванная комната с чугунной ванной на львиных лапах. Коридор, увешанный теми же картинами: каналы, фонари, фигура со спины. Даша прошла мимо них, стараясь не смотреть. Ей казалось, что если смотреть слишком долго, фигура на мосту начнёт двигаться. Глупость, конечно. Но в чужой квартире, в ноябрьских сумерках, глупости кажутся почти разумными.

Спальня была последней комнатой, куда она заглянула. Здесь пахло иначе — не краской, а чем-то пыльным, старым, как в антикварной лавке. Кровать под стёганым одеялом, платяной шкаф красного дерева, а у окна между шкафом и кроватью, стоял туалетный столик — старинный, с овальным зеркалом в резной раме. Даша мельком увидела в нём своё отражение: высокая, шатенка, волосы растрепались после дороги, голубые глаза припухли от усталости. Она уже хотела отвернуться, но тут заметила на столике шкатулку — деревянную, с потемневшей бархатной подкладкой внутри.

Даша взяла её в руки почти машинально, без лишних мыслей. Просто красивый предмет, хотелось рассмотреть поближе. Крышка открылась легко, без скрипа.Внутри лежал мужской перстень. Серебряный, с чёрным камнем. Даша взяла его в руки: тяжёлый, холодный, как будто его только что вынули с мороза, хотя шкатулка простояла в тёплой квартире. Камень был гладкий, без граней, глубокого чёрного цвета, ни проблеска, ни искры. Просто чернота. Она покрутила перстень в пальцах. На внутренней стороне ободка была мелкая гравировка, почти стёртая. Не разобрать.

Рядом с перстнем лежал листок, сложенный вчетверо. Она развернула его. Бумага была старой, пожелтевшей по краям, но внутри плотной, почти не тронутой временем. Чернила выцвели, но буквы ещё читались. Почерк был летящим, незнакомым, точно не тётин, тётя Ирина писала размашисто и неровно, художнически. Этот же почерк был острым, и точным: «Ты попросила талант. Я дал. Когда-нибудь я приду за платой. Тео.»

Даша перечитала трижды. Первая мысль — дурацкая шутка. Или какой-то старый розыгрыш. Или тётя Ирина когда-то увлекалась мистикой, но что-то мешало просто отложить записку и забыть. Что-то в тоне, в том, как спокойно это было написано: «Я дал», «Я приду». Без угрозы, без пафоса. Просто констатация факта.

Она уже хотела закрыть шкатулку, когда заметила, что бархатная подкладка топорщится. Даша поддела ткань пальцами, под ней, свёрнутый в трубку, лежал небольшой холст. Она развернула его и замерла.

С портрета на неё смотрел мужчина. Лет тридцать на вид. Высокий — это чувствовалось даже по тому, как развёрнуты плечи в раме, широкоплечий, с крупными кистями рук, сложенными на груди. Тёмные волосы, густые и тяжёлые, спадали на лоб почти как шторы: чёрные, без проблеска, зачёсанные от виска, но одна прядь всё равно выбивалась и ложилась на скулу.Карие глаза глубокого, почти чёрного оттенка, как кофе без молока. Они смотрели на неё с холста, и Даша поймала себя на мысли, что не может отвести взгляд. Эти глаза не отсвечивали, они поглощали свет.Это был не портрет в привычном смысле. Не законченная работа. Набросок, сделанный в спешке, но в этой спешке было что-то лихорадочное, почти болезненное, словно тётя Ирина боялась забыть это лицо. Или, наоборот, хотела запереть его на холсте, чтобы оно перестало ей сниться.

Даша перевернула холст. На обороте одно слово, карандашом, тем же летящим почерком, что и в записке: «Теодор» И ниже дата. Почти сорок лет назад.

Даша медленно выдохнула. Она не заметила, что всё это время не дышала. Снова перевела взгляд на портрет. Мужчина улыбался едва заметно, уголками губ. Улыбка вежливая, но холодная. Так улыбается тот, кто знает о вас больше, чем вы сами. Тот, кто ждёт.

— Теодор, — произнесла она вслух. Имя звучало непривычно тяжело.

Она положила холст обратно в шкатулку, прикрыла его бархатной подкладкой. Сверху легли записка и перстень. Крышка закрылась с тихим щелчком.

Даша поставила шкатулку на место аккуратно, ровно, точно так, как та стояла прежде. Ей вдруг показалось важным ничего не нарушить. Оставить всё как было.За окном окончательно стемнело.Она вернулась в гостиную, допила остывший чай и попыталась почитать — в телефоне, новости, что-то лёгкое, чтобы отвлечься. Но строчки расплывались. Перед глазами стояли карие глаза с портрета не отсвечивающие, поглощающие свет.

Ночью она проснулась от холода. Не от сквозняка. От настоящего, резкого, почти уличного холода — такого, какой бывает, когда зимой открывают балконную дверь и в комнату врывается морозный воздух.Даша села в постели и прислушалась. Тихо. Только ветер за окном, но он был там и раньше, она засыпала под его завывания. Ничего нового и тревожного. И всё-таки что-то было не так.

Она поднялась, накинула плед на плечи и босиком прошла в кухню. Дверь была открыта. Свет она не включала, на кухне и так было светло от фонаря во дворе, жёлтый луч падал прямо на пол, разрезая темноту надвое.Окно было распахнуто настежь. Даша точно помнила, что закрывала его перед сном. Проверяла все окна — старая привычка, оставшаяся с тех пор, как однажды в Москве к ней в квартиру пытались залезть через балкон. Она точно помнила, как задвинула шпингалет.

Она подошла к окну и взялась за ручку, чтобы закрыть. И тут увидела его.

Во дворе-колодце, прямо под фонарём, стоял человек. Высокий, широкоплечий — пальто натянуто на плечах так, словно его шили специально под эту фигуру. Тёмные волосы лежали тяжело, не шевелясь на ветру, хотя ветер был, Даша чувствовала его кожей: ледяной, колючий. Человек стоял неподвижно и смотрел вверх, прямо на неё. Лицо было спокойным, красивым, но что-то в нём было неправильное. Тени ложились не так, как должны. И ещё он не дышал паром на морозе. Даша зажмурилась на секунду. Всего на одну.

Когда она открыла глаза двор был пуст. Фонарь горел, ветер дул, асфальт блестел от влаги, но человека под фонарём не было.Даша закрыла окно. Проверила дважды. Постояла у подоконника, вглядываясь в темноту, но двор был пуст и тих, как будто никто никогда там не стоял.

Она вернулась в спальню. Забралась под одеяло, чувствуя, как колотится сердце, и сказала себе, что это нервы: новая обстановка, переутомление, творческий кризис. Всё что угодно. В конце концов, она пишет триллеры, у неё богатое воображение.

С этим она и заснула — под утро, тревожно, обрывками снов, в которых жёлтый свет фонаря отражался в чёрной воде, а кто-то стоял на мосту и смотрел. Смотрел, не отрываясь и не дышал.