Глава 15. Конец

Утреннее солнце бесцеремонно ворвалось в спальню сквозь щель в занавесках, и первый же взгляд на прикроватные часы заставил Джорджа подскочить на постели так, словно под матрасом замкнуло проводку. До выезда на автодром оставалось критически мало времени, они оба оглушительно проспали. В комнате мгновенно воцарился первозданный хаос. В полнейшей спешке, едва переводя дыхание и спотыкаясь об разбросанную с вечера одежду, они натягивали свои командные комплекты. Джордж судорожно застегивал пуговицы на белой рубашке Mercedes, пока Макс, чертыхаясь на голландском, пытался одновременно натянуть кроссовки и найти свои ключи от машины. Из номера Расселла они выскальзывали с интервалом в пару минут, предварительно убедившись через глазок, что в коридоре нет вездесущих журналистов. Разумеется, ехать на трассу им пришлось на разных автомобилях, изображая перед миром привычную рутину гоночного дня, хотя внутри у обоих всё еще вибрировало отголосками безумной ночи.

Прибыв в паддок, Джордж изо всех сил пытался переключить мозг в рабочий режим, но судьба решила устроить его нервной системе очередную проверку на прочность. Не успел он дойти до моторхоума своей команды, как краем глаза заметил знакомую фигуру. У гостевой зоны Red Bull рядом с Максом снова стоял тот самый студенческий друг, Лукас. Он что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя, а Ферстаппен слушал его, слегка наклонив голову и открыто улыбаясь. Внутри Джорджа в ту же секунду словно повернули тумблер. Вся вчерашняя уверенность, все ночные заверения и клятвы на исмятых простынях мгновенно испарились, уступив место глухой, удушающей ревности. Расселл застыл на месте, сжимая пластиковую бутылку с водой так сильно, что пластик жалобно хрустнул. Ему до безумия, до дрожи в руках хотелось подойти туда, бесцеремонно прервать их разговор и узнать, о чем, черт возьми, они так весело болтают. Он чувствовал себя бомбой замедленного действия, у которой таймер вел обратный отсчет. Но статус пилота Формулы 1 и жесткие контракты связывали его по рукам и ногам: он не мог позволить кому бы то ни было узнать их секрет, не мог открыто устроить сцену и показать миру свою уязвимость. Ему оставалось лишь стоять в стороне, пряча за темными очками мечущийся, полный ярости взгляд.

Когда погасли красные огни стартовых светофоров, вся та разрушительная, темная энергия, которую Джордж копил в себе с самого утра, вырвалась наружу через педаль газа. На трассе он превратился в беспощадного, одержимого демона. Напрочь забыв о тактике сбережения шин и аккуратном пилотаже, Расселл целенаправленно развязал на асфальте настоящую войну против одной конкретной темно-синей машины. Внутри британца бушевала чистая, первобытная ярость. Он атаковал Макса на каждом круге, шел на предельно рискованные, агрессивные обгоны, тормозил на грани фола и буквально выдавливал голландца с траектории в поворотах, заставляя колеса Mercedes скрежетать по поребрикам. Макс, сидевший в своем кокпите, очень быстро разгадал этот внезапный всплеск агрессии. Сквозь зеркала заднего вида он видел траектории Джорджа и моментально связал эту яростную атаку с утренним визитом Лукаса. И вместо того чтобы разозлиться, Ферстаппен поймал дикий, ни с чем не сравнимый кайф. Его возлюбленный ревновал его со всей дурью своего британского темперамента, и эта бешеная, опасная гонка колесо в колесо будоражила кровь голландца сильнее, чем любой чемпионский титул. Они летели по трассе Монако, едва не цепляя бетонные стены, ведя поединок, о подтексте которого знали только они двое.

Едва пересекнув финишную черту, Макс вылез из машины и, даже не сняв до конца экипировку, направился прямиком к закрытому парку, где из своего болида как раз выбирался Джордж. Но стоило Ферстаппену сделать пару шагов, как их плотным кольцом окружили операторы, репортеры и вспышки сотен фотокамер. Паддок ждал грандиозного скандала после такой жесткой борьбы на грани аварии. Максу пришлось мгновенно сориентироваться и включить актера. Чтобы отвести любые подозрения от их личной жизни, он примерил на себя роль смертельно взбешенного гонщика, он бурно жестикулировал, что-то резко выговаривал Джорджу прямо в лицо, изображая ярость из-за опасных маневров. Вот только Джордж в этот момент не играл. Он действительно был по-настоящему, глубоко взбешен. Ревность, усталость от гонки и необходимость притворяться перед камерами довели его до предела. Расселл даже не дослушал тираду Макса, он резко развернулся, толкнув плечом одного из операторов, и быстрым шагом скрылся в направлении отеля. Настроение было испорчено в хлам, внутри остался лишь горький, тяжелый осадок от того, что им приходится разыгрывать этот цирк перед всем миром.

В свой номер Джордж буквально влетел, с грохотом захлопнув дверь. Он швырнул гоночный шлем на диван, сорвал комбинезон и в одних спортивных штанах принялся мерить комнату шагами, не в силах успокоиться. Обида жгла грудь. Ему казалось, что Макс слишком легко относится к их ситуации, пока сам Джордж медленно сходит с ума от ревности к его прошлому.Прошло около получаса, прежде чем в замке тихо, почти бесшумно повернулся электронный ключ. Джордж замер посреди гостиной, скрестив руки на груди и каменно уставившись на входную дверь. Макс проскользнул в номер буквально на цыпочках, аккуратно прикрыв за собой полотно, словно боялся спугнуть хрупкую тишину. Выглядел он максимально виновато и неловко. Но самым абсурдным во всей этой картине было то, что в руках чемпион мира удерживал просто огромный, невероятно пышный букет нежно-розовых пионов, за которым почти не было видно его собственной лица. Эти цветы смотрелись в его мозолистых руках гонщика настолько чужеродно и одновременно трогательно, что Джорджу стоило огромных усилий сохранить на лице маску ледяного безразличия.

- Джордж... пожалуйста, выслушай меня, - тихо, заискивающе начал Макс, делая осторожный шаг вперед и протягивая букет, словно щит. - Я клянусь тебе, я правда, правда не хотел, чтобы так получилось. Лукас, просто мой старый друг из прошлой жизни, у нас ничего нет и никогда не было. Он стопроцентный, непробиваемый гетеросексуал, он женится через месяц, боже мой! Он подходил только для того, чтобы подтвердить, что приедет на гонку со своей невестой и хочет познакомить её со мной. Я люблю только тебя, слышишь? Только тебя.

Джордж упрямо отвернулся к окну, демонстративно игнорируя и букет, и эти отчаянные объяснения, хотя внутри него от звуков этого родного, взволнованного голоса уже начала оттаивать ледяная корка. Он всё еще хотел немного побыть обиженным, хотел, чтобы Макс до конца осознал, какую бурю вызвал в его душе.Видя, что обычные слова не помогают, а британец продолжает стоять к нему спиной, Макс пошел на крайние меры. Он вздохнул, бережно отложил огромный букет пионов на край стеклянного стола и подошел к Джорджу вплотную. Расселл почувствовал движение сзади, но не шелохнулся. И в следующее мгновение он услышал тихий шорох ткани. Обернувшись, Джордж едва не лишился дара речи: Макс Ферстаппен, человек с непомерной гордостью, который никогда ни перед кем не преклонялся, сейчас стоял перед ним на коленях прямо на мягком ковре номера. Он снизу вверх смотрел на Джорджа своими огромными, полными раскаяния и искренней любви синими глазами, и в этом взгляде было столько уязвимости, сколько он никогда не позволял себе показывать ни одной живой душе. Макс мягко взял Джорджа за руки, слегка сжимая его пальцы.

- Пожалуйста, посмотри на меня, - умоляюще прошептал голландец, утыкаясь лбом в ладони Расселла. - Не злись. Я весь твой, от начала и до конца. Больше никого нет.

Вид этого гордого, обычно несгибаемого парня, который сейчас буквально умолял его о прощении, находясь в самом беззащитном положении, мгновенно разрушил последние оборонительные рубежи Джорджа. Вся его ярость, ревность и обида растаяли в ту же секунду, словно весенний снег под солнцем. Сердце британца затопила такая оглушительная, нежная волна любви, что он просто не смог больше притворяться. Джордж тяжело выдохнул, на его лице наконец-то появилась теплая, мягкая улыбка, а из глаз исчез холод. Он потянул Макса за руки вверх, заставляя его подняться с колен, и сам сделал шаг навстречу, крепко, до хруста в ребрах, обнимая своего голландца и утыкаясь носом в его плечо. Они наконец-то помирились, оставив все недопонимания этого сумасшедшего дня позади.

После того сумасшедшего дня, полного ревности и слез на измятых простынях, в их отношениях наконец-то наступила долгожданная, выстраданная гармония. Десять лет недопониманий научили их самому главному, тому, чего им так отчаянно не хватало в юности: они научились разговаривать. Больше никаких трусливых побегов из паддока, никаких запертых дверей, недомолвок и удушающего молчания. Если кого-то из них что-то тревожило, они садились и говорили об этом прямо. Они научились не лгать ни себе, ни друг другу, научились объяснять свои страхи и искренне, без гордыни просить прощения. Но для всего остального мира они продолжали виртуозно играть свои привычные, отточенные годами роли. Днем, под палящим солнцем автодромов и прицелами сотен телекамер, они вели беспощадную гоночную войну, оставаясь непримиримыми соперниками, готовыми выдавить друг друга с трассы в любом повороте. А ночью, скрываясь под покровом темноты в тайных номерах отелей, они снимали свои непробиваемые доспехи и превращались в двух людей, которые просто не могли дышать друг без друга.

Так продолжалось до тех пор, пока они не осознали, что скрывать свое счастье от самых близких друзей становится невыносимо тяжело. Инициативу взял на себя Макс. Он официально разослал всем пилотам приглашения на роскошную вечеринку на яхте, объявив, что хочет с размахом отпразднует свою очередную победу в чемпионате.

Когда вечером пилоты, расслабленные и одетые в легкие летние рубашки, начали подниматься на борт белоснежной яхты, покачивающейся на волнах, их ждал сюрприз, сломавший все их ожидания. Самым первым человеком, которого они увидели на главной палубе, был Джордж Расселл. Учитывая, что буквально пару дней назад на трассе между ним и Максом произошел очередной жесткий гоночный инцидент с летящими искрами и взаимными претензиями по радио, все были в полнейшем недоумении. Пилоты перешептывались, искренне полагая, что британец вообще проигнорирует эту вечеринку из-за накаленных обстоятельств. Но реальность оказалась куда более шокирующей. Джордж не просто пришел, он стоял рядом с Максом, с бокалом шампанского в руке, и они оба вели себя абсолютно раскованно. Они не сверлили друг друга злыми взглядами, не расходились по разным углам яхты. Они встречали гостей вместе, смеялись над одними и теми же шутками и вели себя так, словно были полноправными, совместными хозяевами этого вечера.

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, а все приглашенные собрались на верхней палубе, Макс подошел к диджейскому пульту и попросил убавить музыку. Воцарилась тишина, прерываемая лишь плеском волн о борт яхты. Ферстаппен встал в центре, а Джордж, чье сердце сейчас отбивало сумасшедший ритм, встал ровно в полушаге от него.

- Ребят, спасибо, что пришли, - начал Макс, обводя взглядом лица людей, с которыми гонялся всю свою жизнь. Его голос звучал на удивление спокойно и торжественно. - Я собрал вас здесь не только ради празднования победы. У нас... у меня есть для вас новость. Помните, в одном из недавних глупых интервью я как-то обмолвился, что мой самый первый поцелуй в жизни был с парнем?

По толпе гонщиков пробежал легкий смешок, кто-то кивнул, вспоминая ту неловкую медийную шумиху. Макс сделал глубокий вдох, его рука медленно, у всех на виду, скользнула на талию Джорджа и собственнически притянула британца к себе.

- Так вот, - твердо произнес голландец, глядя прямо перед собой. - Этим парнем был Джордж.

Эффект от этих слов был сравним с падением метеорита прямо на тиковую палубу их яхты. В ту же секунду все присутствующие буквально выпали в осадок. На их лицах застыло выражение такого глубокого, первобытного шока, что, если бы кто-то снимал это на скрытую камеру, кадры стали бы легендарными. Ландо замер с поднесенным к губам бокалом, Карлос поперхнулся воздухом, а остальные в изумлении распахнул глаза. Но ярче всех отреагировал Алекс Албон. Он стоял в первом ряду, и его челюсть в прямом смысле слова отвисла. Алекс всегда считал Джорджа своим самым близким другом еще со времен картинга, он был уверен, что между ними нет и не может быть абсолютно никаких секретов. И сейчас, осознавая масштабы тайны, которую Расселл умудрялся скрывать от него столько лет, Албон просто не находил слов. Все были в полнейшем, абсолютном ахуе, не в силах вымолвить ни звука.

Видя оцепенение толпы, Макс и Джордж переглянулись, находя поддержку в глазах друг друга, и Ферстаппен продолжил свое признание, снимая камень с души.

- Все эти десять долгих лет я любил Джорджа всем своим сердцем, - голос Макса дрогнул от нахлынувших воспоминаний, но он не отвел взгляда. - Я любил его, но был уверен, что он меня игнорирует, что я ему противен. И, как оказалось, я был полным идиотом. Оказывается, он все эти годы чувствовал ко мне абсолютно то же самое, но мы оба были слишком гордыми и напуганными, чтобы поговорить. Только после того чертового интервью и одного сумасшедшего вечера мы наконец-то смогли понять чувства друг друга. И вот... мы хотели официально признаться вам. Нашей гоночной семье. Мы встречаемся. Мы вместе.

Джордж, чьи щеки покрылись легким румянцем, наконец-то подал голос, мягко перехватывая ладонь Макса в свою.

- Но мы очень просим вас об одном одолжении, - негромко сказал Расселл, с надеждой глядя на своих коллег. - Пусть эта новость останется только здесь, между нами. На этой яхте. Я... я еще не готов к тому, чтобы весь мир, вся пресса и руководство узнали об этом. Нам нужно время.

На верхней палубе повисло тяжелое, плотное молчание. Оно длилось ровно минуту, в течение которой шестеренки в головах двадцати лучших пилотов планеты со скрипом пытались осознать и принять новую реальность, в которой два их главных соперника оказались влюбленной парой. Эта минута показалась Джорджу вечностью.Но затем тишину разорвал оглушительный, радостный свист Ландо. Следом за ним отмер Алекс Албон, он покачал головой, издал смешок, полный неверия, и первым шагнул вперед, крепко, по-братски обнимая сначала Джорджа, а затем и Макса. И словно по команде, палуба взорвалась аплодисментами, смехом и криками. Гонщики окружили их плотным кольцом, хлопая по плечам, поздравляя с обретенным счастьем и отпуская беззлобные шутки о том, что теперь понятно, почему они так яростно бодались на трассе. В этот момент, стоя в объятиях Макса и принимая искренние поздравления от людей, которые поняли и приняли их секрет, Джордж впервые за десять лет почувствовал себя абсолютно, безгранично свободным. Их война закончилась, уступив место любви, которую им больше не нужно было прятать от своих друзей.