Глава 13

Прохлада простыней окончательно растворилась в том удушающем жаре, который исходил от них обоих. Макс действовал с пугающей решимостью, но в каждом его движении, даже самом нетерпеливом и резком, сквозила глубокая, почти ослепляющая концентрация на человеке под ним. Когда последние условности были отброшены, а реальность номера сузилась до размеров их общего дыхания, Джордж ощутил, что обратного пути больше нет.

Переход от томительного ожидания к абсолютной, сокрушительной близости оказался для Джорджа настоящим шоком. В ту секунду, когда Макс полностью преодолел разделявший их барьер, Расселл судорожно вскинул голову, и из его горла вырвался рваный, полузадохнувшийся возглас. Пальцы британца инстинктивно и до боли впились в широкие плечи Ферстаппена, ногти оставляли белые следы на его напряженной коже.Это было ощущение невероятной, первобытной полноты и плотности, к которой его тело и разум совершенно не были готовы. Физиологический шок на мгновение сковал все его мышцы, заставляя замереть в удушающей вспышке смешанных чувств, здесь были и фантомная боль от непривычного напора, и мгновенно вспыхнувший, лишающий рассудка восторг. На глазах Джорджа снова выступили мелкие слезинки, но сильные, мозолистые ладони Макса, собственнически зафиксировавшие его бедра, не дали ему отстраниться или замкнуться в себе. Голландец навис ниже, вжимаясь своим телом в его и тяжело, горячо задышал прямо в губы Джорджа, делясь с ним кислородом и заставляя принять этот новый, сокрушительный уровень искренности.

Когда первый шок уступил место тяжелой, пульсирующей эйфории, Макс перехватил инициативу на максимум. Он начал двигаться, уверенно, глубоко и бескомпромиссно, задавая тот самый рваный, жесткий гоночный темп, который был у него в крови. Для Джорджа это стало полным крушением его привычного контроля. Он больше не руководил своими реакциями; он лишь судорожно выгибался навстречу каждому движению Макса, чувствуя, как внутри него плавится всё, что он так тщательно выстраивал годами.Каждый толчок голландца отзывался в теле Расселла концентрированными разрядами электричества. Это была не просто физическая близость, это было яростное, накопленное за десять лет столкновение двух стихий, которые наконец-то прорвали искусственные плотины. Макс буквально вколачивал свои чувства в Джорджа, заставляя его стонать громко, без оглядки на приличия, пачкая белоснежные простыни хаотичными каплями пота и слез. Под прозрачным стеклом стола, сквозь полосы света из коридора, их силуэты слились в единый, движущийся в безумном экстазе контур.

Напряжение в спальне росло по экспоненте, приближаясь к той критической отметке, за которой следовал неминуемый взрыв. Дыхание Макса стало хриплым, почти звериным, его пальцы жестко переплелись с пальцами Джорджа, прижимая его руки к матрасу по обе стороны от головы. Британец полностью ослеп от накативших ощущений, его разум отключился, оставляя лишь чистое, первобытное восприятие момента.

В какой-то момент ритм стал настолько неистовым, что грань между удовольствием и изнеможением окончательно стерлась. В ослепительной, оглушительной вспышке, когда весь мир вокруг них просто перестал существовать, они оба одновременно пересекли эту невидимую финишную черту. Джордж содрогнулся в мощном спазме, выкрикивая имя Макса прямо в его мокрые от пота волосы, а голландец, издав тяжелый, гортанный звук полного освобождения, замер на нем, отдавая всё скопившееся за долгие годы одиночества тепло до последней капли. Наступившая тишина была нарушена лишь оглушительным, загнанным стуком двух сердец, бьющихся в одном ритме на измятой постели.

Тишина в спальне оглушала. После того урагана эмоций, сорванных голосов и сбитого дыхания, которые всего минуту назад заполняли пространство, звук тяжелых капель дождя, бьющих в панорамное окно, казался неестественно громким. Макс лежал, уткнувшись лицом в изгиб шеи Джорджа, и его горячее, прерывистое дыхание обжигало влажную кожу британца. Расселл закрыл глаза, чувствуя приятную, тягучую слабость, разлившуюся по всему телу. Его руки, до этого судорожно сжимавшие широкие плечи голландца, теперь бессильно упали на скомканные простыни. Весь мир с его многомиллионными контрактами, пронырливыми журналистами, беспощадными стюардами и ревом моторов остался где-то там, за толстым стеклом гостиничного номера. Здесь, в этой постели, существовали только они двое и десять лет окончательно разрушенных барьеров.Спустя несколько долгих минут Макс с неохотой пошевелился. Он медленно перенес свой вес в сторону, чтобы не раздавить Джорджа окончательно, но даже не подумал разорвать контакт. Вместо этого Ферстаппен властным, но на удивление бережным движением притянул британца к себе, заставляя его лечь грудью на свое плечо. Джордж не сопротивлялся. Он послушно свернулся в кольце чужих рук, утыкаясь носом в горячую ключицу Макса, от которой пахло потом и терпким парфюмом. Широкая ладонь голландца легла на обнаженную спину Расселла, медленно и успокаивающе поглаживая выступающие позвонки. Это было так просто и так невероятно интимно, что у Джорджа снова защемило в груди от нахлынувшей нежности.

- Если ты завтра утром снова попытаешься сбежать, - голос Макса в полумраке прозвучал хрипло, всё еще храня отголоски недавнего безумия, - клянусь, я найду тебя в гараже Mercedes и притащу обратно на глазах у всего паддока. Больше никаких игр в прятки, Джордж.

Расселл тихо фыркнул, и этот звук вибрацией отдался в груди Макса. Он приподнял голову, упираясь подбородком в плечо Ферстаппена, и заглянул в его глаза. В тусклом свете, падавшем из прихожей, лицо голландца казалось умиротворенным, полностью лишенным той жесткой, колючей маски, которую он привык носить на публике.

- Я никуда не сбегу, - серьезно ответил Джордж, и каждое его слово было пропитано выстраданной искренностью. - Мне потребовалось десять долгих лет, чтобы оказаться в этой кровати. Я буду последним идиотом, если уйду сейчас.

Макс удовлетворенно выдохнул, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Его пальцы переместились со спины на затылок Джорджа, зарываясь во влажные, спутавшиеся пряди волос. Он начал лениво перебирать их, наслаждаясь моментом абсолютного покоя, который был для него такой же редкостью, как снег в пустыне. Ферстаппен всегда был человеком действия, агрессивным хищником, для которого жизнь измерялась долями секунды и выигранными позициями. Но прямо сейчас, держа в объятиях Расселла, он впервые в жизни почувствовал, что ему некуда спешить.

- Знаешь, о чем я думаю? - задумчиво протянул Макс, его большой палец рассеянно очерчивал контур уха Джорджа. - Я думаю о том, какое лицо будет у Кристиана и Тото, когда они всё поймут. В паддоке ничего не скроешь. Рано или поздно нас кто-нибудь заметит. Камеры повсюду.

Упоминание начальства и Формулы 1 внезапно вернуло Джорджа с небес на землю. Он обреченно застонал, пряча лицо на груди Макса, и обхватил его обеими руками, словно пытаясь спрятаться от неизбежной реальности.

- Боже, Тото меня убьет. А если не убьет, то заставит писать объяснительную на сто страниц о том, как я вступил в сговор с главным конкурентом, - пробормотал британец куда-то в ключицу Ферстаппену. - А завтра квалификация. Если я приду в моторхоум с этим...

Джордж осторожно дотронулся свободными пальцами до своей шеи, где на бледной коже уже начали пульсировать и проступать темные, багровые следы от собственнических поцелуев Макса.

Макс тихо рассмеялся. Это был низкий, грудной смех человека, который абсолютно доволен собой и проделанной работой. Он перехватил руку Джорджа, поднес ее к своим губам и мягко поцеловал костяшки пальцев.

- Наденешь водолазку. Или скажешь, что неудачно пристегнул ремни на практике, - безмятежно отозвался голландец, не выказывая ни капли раскаяния за оставленные метки. Он притянул свободный край одеяла и накинул его на плечи Джорджа, пряча их обоих от прохладного воздуха кондиционера. - Пусть думают что хотят. Ты мой, Джордж. И если кто-то посмеет сказать хоть слово поперек, им придется иметь дело со мной.

В этих словах не было ни грамма рисовки или привычной медийной дерзости. Макс произнес это как непреложный факт, как законы физики, по которым существуют их гоночные болиды. Джордж закрыл глаза, вслушиваясь в ровный, успокаивающий стук сердца под своей щекой. Страх перед будущим, перед скрытыми камерами, журналистами и пересудами никуда не исчез, но теперь он казался чем-то мелким и незначительным. У него был Макс. Настоящий, уязвимый и одновременно готовый защищать его Макс. И ради того, чтобы больше никогда не терять это чувство, Джордж был готов бросить вызов хоть всему миру.