Глава 3: Берлин, блошиный рынок, воскресенье

Берлинские барахолки — это отдельная цивилизация со своими законами, иерархией и метафизикой. Они существуют по воскресеньям, как церковь, и примерно с той же целью: человек приходит якобы за вещами, а уходит с чем-то, чего не планировал и названия чему не знает. Разница только в том, что на барахолке можно торговаться, а в церкви — нет.

Я пришёл без цели — лучшее состояние для барахолки, худшее для всего остального. Было холодно, пахло кофе из бумажных стаканов и той особой смесью старого дерева и чужой жизни, которая на барахолках заменяет парфюм. Народ копался в чужом прошлом с видом археологов, которым не дали грант на настоящие раскопки, — методично, серьёзно, иногда торжествующе.

Картина стояла в самом конце ряда, прислонённая к ножке стола, между облупившимся зеркалом и стопкой чьих-то виниловых пластинок. Небольшая — примерно пятьдесят на семьдесят, масло, тёмный колорит, явно старая. Пейзаж: опушка леса, закатное небо цвета застывшего янтаря, и на переднем плане — дерево. Одно, без компании, с корнями, которые художник явно писал с каким-то личным к ним отношением. Корни уходили в землю и одновременно из неё выходили — как будто дерево и земля вели давний спор о том, кто кого держит.

Я остановился.

Не потому что решил остановиться. Просто ноги снова взяли инициативу в свои руки — они к этому времени уже имели отдельное мнение об искусстве и мистике, выработанное в Вене, Берлине и Амстердаме.

— Интересная вещь, да? — сказал продавец.

Он был из тех берлинских типов, которых порождает только эта конкретная культура: лет шестидесяти, борода аккуратная, свитер крупной вязки, очки в роговой оправе, вид человека, который читал Беньямина и не считает нужным это скрывать. За спиной у него висел термос, а на раскладном стуле лежала книга корешком вверх — он её читал до моего появления и явно планировал вернуться.

— Интересная, — согласился я.

— Её реставрировали в музее, — сказал он с той особой берлинской гордостью, которая не хвастовство, а просто сообщение факта, но факта приятного. — Небольшой провинциальный музей в Бранденбурге. Они вернули несколько слоёв, которые были под потемневшим лаком. Вот этот янтарь в небе — он появился только после реставрации. Раньше там было просто тёмное пятно.

— А художник известен?

— Нет, — сказал продавец с интонацией, в которой безвестность художника была не недостатком, а скорее рекомендацией. — Девятнадцатый век, предположительно. Больше ничего. Музей не нашёл, и я не нашёл. Просто человек, который писал лес.

Я смотрел на корни.

Корни после рассказа амстердамского казаха смотрелись совсем иначе — как слова на языке, который начинаешь понимать со второго раза. Художник явно знал про корни что-то, чего не знал про небо и деревья. Небо было написано уверенно и красиво, деревья — профессионально, а корни — с каким-то личным беспокойством, как пишут то, что видишь во сне и боишься забыть.

— Вы знаете, — сказал я, — у неё странное ощущение. Как будто она... не совсем про то, что на ней изображено.

Продавец посмотрел на меня поверх очков с удовольствием человека, которому задали правильный вопрос в правильный день.

— Именно, — сказал он. — Именно поэтому она здесь, а не в чьей-то гостиной над диваном. Несколько человек покупали и возвращали.

— Возвращали?

— Говорили — неуютно. Висит и как будто смотрит. Один сказал, что она меняется в зависимости от времени суток. Я ему объяснил, что это просто эффект масляной живописи при разном освещении, он согласился и всё равно вернул.

Я подумал о котле. О бюргере с корпоративной тревогой. О казахском отце и его хтонических громадах медленного ритма.

— Скажите, — спросил я, — как вы думаете: если картину реставрировали — она становится другой? По существу, не по виду.

Продавец снял очки, протёр их — жест не рассеянности, а обдумывания.

— Это вопрос корабля Арго, — сказал он.

— Язона, — поправил я автоматически.

— Да, Язона, — согласился он без обиды. — Если заменить все доски по одной — тот же корабль или уже другой? Философы спорят. Я думаю, что в случае с картиной — не то и не другое. Картина не корабль.

— Почему?

— Корабль — это функция. Он нужен, чтобы плыть, и если он плывёт, он тот же корабль. А картина — это не функция, это состояние. Её суть не в досках и не в краске, а в том, что между ними. В том, что художник туда поместил — случайно или нет. Это не реставрируется и не портится. Это либо есть, либо нет.

Я снова посмотрел на картину.

— И здесь — есть?

— Здесь есть, — сказал он просто. — Иначе бы я её уже давно продал за сто евро и не думал. А я держу её третий год и каждое воскресенье ставлю сюда. Не знаю зачем. Может, жду, кто возьмёт правильно.

Это был, очевидно, момент, когда полагалось спросить про цену.

Я спросил про цену.

Цена была неожиданно скромная для картины с музейной реставрацией и тремя годами философских раздумий. Я сказал, что подумаю, и отошёл — как всегда отходят от картин и людей, с которыми не знают что делать прямо сейчас.

Я прошёл три ряда. Посмотрел на чей-то фарфор, на советский фотоаппарат, на стопку немецких журналов восьмидесятых годов с обложками, от которых веяло такой законсервированной эпохой, что становилось немного не по себе.

Потом вернулся.

Продавец читал книгу и не удивился.

— Вот что меня занимает, — сказал я, глядя на корни. — Допустим, художник поймал что-то настоящее. Поместил в картину. Прошло сто пятьдесят лет. Реставраторы поработали. Картина висела в разных домах, её возвращали, она стояла здесь три воскресенья из трёх лет. Это что-то... адаптируется? Или остаётся в исходном виде?

Продавец отложил книгу с видом человека, которому только что предложили интересную партию в шахматы.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Я думаю — адаптируется. Не само по себе, а через людей. Каждый, кто смотрел, принёс что-то своё и забрал что-то чужое. Как вихрь — он всё время разный по составу, но форма та же. Те энергии, которые художник туда поместил, за полтора века уже перемешались с тем, что принесли все остальные. Они не исчезли, они... обновились. Как словарь, который сохраняет старые слова, но добавляет новые значения.

— То есть это уже не совсем то, что художник имел в виду.

— То, — сказал продавец. — Но больше. Художник имел в виду свой лес, свои корни, своё беспокойство девятнадцатого века — что там у них было, чума, революции, конец романтизма. А теперь в ней ещё и все остальные. И вы, если купите, добавите своё. И она станет чуть другой. Не хуже — просто точнее настроенной под сегодня.

— Как антенна, — сказал я.

— Именно, — сказал он и посмотрел на меня с лёгким удивлением человека, который не ожидал, что собеседник знает это слово в данном контексте.

Я купил картину.

Нёс её через весь берлинский воскресный день — в метро, в автобусе, потом пешком — и она смотрела на меня с боку своими корнями с таким видом, будто давно знала, что так и будет, и просто ждала, пока я дойду до этого сам.

Дома я повесил её на стену.

Она висит там до сих пор.

По утрам, при восточном свете, янтарное небо становится почти живым. Корни в полутьме приобретают ту самую температурную несоответствие — холодноватую, глубинную — про которую говорил Валерий у фламандского котла.

Меняется ли она в зависимости от времени суток?

Это, разумеется, просто эффект масляной живописи при разном освещении.

Я почти в этом уверен. Я практически совершенно в этом уверен. Геологи, между прочим, тоже проверяли — под Берлином сваи и песчаник.

Хотя под Амстердамом было болото, и это никого не останавливало.