Староста сегодня, староста завтра

Элизабет, чуть улыбнувшись своему отражению, поправила воротник рубашки. В груди волнительно отдавалось чувство эйфории — каждый раз будто в первый. Она закрыла за собой дверь своей спальни и — как обычно чуть спешащим шагом — двинулась во двор школы.      Так много времени прошло с тех пор, как они с Драко виделись нормально в последний раз — он все время был то занят, то болен, то что-то еще. Это продолжалось на протяжении почти четырех месяцев — многовато, хотя они уже и встречаются третий год.       Элизабет была влюблена по уши, этого не было и нет смысла отрицать: вечно трезвый и холодный разум пьянел всякий раз, окажись Малфой рядом. Известна ли причина? Никак нет. Она не знала, за что любит его — но уж точно за то, что он любит ее так же сильно. Именно в этом девушка не сомневалась никогда.      Хоть Лиззи и помнила главную дядину заповедь «никогда не задумывать ничего наперед», она порой грешным делом строила планы: через год — сразу после окончания Хогвартса — они с Драко будут работать в Министерстве Магии, как им и пророчат все окружающие, еще через пару лет поженятся, а там уже как получится. Каждый вечер староста засыпала с мыслью о том, что скоро все закончится, с Пожирателями Смерти будет покончено, эта бесконечная атмосфера ужаса и траура сменится, и тогда они с Драко будут засыпать вместе, не переживая о том, настанет ли завтрашний день. Говоря откровенно, именно на Драко все бытие Хартс и держалось — ей нечем жить, если его нет рядом, хоть убейся: лишь ради него она не бросала школу, не бросала борьбу за выживание. Своей любовью Малфой буквально воскрешал в ней рвение жить каждый раз, когда оно пропадало.     В последнее время с этим у них было туго. Драко стал совсем замкнут, занят, подавлен. Не находил на нее сил и времени, не принимал ее помощи, хотя — Элизабет уж точно знала! — именно она и могла помочь. О, будь воля Хартс, она бы забрала все его беды на свои плечи: там и так уже многое скопилось, от новых проблем ничего не изменится. Но парень методично отказывал ей, часто не находя времени даже заговорить с ней за день. Не хочется признавать, но это делало железной леди Хартс очень и очень больно — пропадало всякое желание есть, спать, работать над собой: а смысл? Каков толк от всего этого, если Драко не видит? Каков толк от всего этого, если Драко не рядом? Держать в себе все, что копится в голове, снова стало нормой — ей не хотелось нагружать его еще и своим нытьем. Все подавленные чувства ясно давали о себе знать: апатия, неконтролируемый гнев, пассивная агрессия, крайняя степень раздражительности, нежелание делать что-либо и даже жить — все это сопровождало девушку последние четыре месяца, уже вторую неделю подряд перманентно и бесперерывно: от этого напряжения уже начала съезжать крыша.     Весело подойдя к дубу, Элизабет улыбнулась, увидев однокурсника. Не дав сказать ему и слова, брюнетка прижалась к его груди. — Я скучала, Драко, — проговорила она, крепче стискивая его шею.     Оторвавшись, девушка встала напротив, глядя на парня в оба. Но тот, смотря то на нее, то в сторону, не спешил принимать обрадованное выражение лица. — Что случилось? Все хорошо? — Обеспокоено сказала староста, изучая его взглядом. — Все нормально, просто...     Он замялся. Громко выдохнув, юноша поднял глаза. — Лизз, послушай... Ты — лучший человек в моей жизни, ты знаешь это. Ты очень, очень красивая, умная, преданная, добрая...      Девушка чуть улыбнулась уголком губ, слыша все это. Что за неожиданный прилив нежности?— Ты стала мне ближе всех, это ты тоже знаешь. Ты очень сильная, но...      Он снова замолчал, шумно вздохнув. — Лизз, кажется... Кажется я тебя больше не люблю, — сказал он, проведя рукой по лицу.      Элизабет смотрела на него, не понимая, что происходит. Она не менялась в лице, хотя внутри начиналась настоящая буря. — Что?— Я больше не люблю тебя.      Эхо. Шумное, многоголосое эхо повторяло в голове пять страшных слов. — Прости. Прости, пожалуйста, просто... — Он начал подходить к ней, чтобы обнять, но остановился. — Все нормально, Драко, — растерянно заговорила она, стараясь взять себя в руки, — все нормально. Так бывает, я знаю. Я рада, что ты смог это понять и вовремя принять. Ты молодец. Я горжусь тобой. Надеюсь, у тебя все будет хорошо, ты правда заслужил это. Спасибо за все, и...— Ты сильно обижена? — Нет. Я не обижена. Я понимаю. — Я вечером занесу тебе все, что ты у меня ост...— Оставь себе.— Мы останемся друзьями? — Спросил он, сглатывая. — Нет, — резко ответила черноволосая, смыкая челюсти, — я не смогу. Прости. Мне пора. — Постой, Элизабет, я...— Извини, мне нужно подготовиться к зельеварению, — сказала она, разворачиваясь.     Не очень быстро шагая в сторону школы, девушка смотрела прямо в никуда, все чаще и чаще вздыхая. Подбородок чуть дергался, ком встал поперек горла. По щеке скатилась одинокая слезинка, которую никто не ждал и не просил появляться. Все тело ломило будто от тысячи ударов — вся боль мира только что свалилась на ее плечи. Слезы все чаще стали течь по лицу, но Хартс не обращала на них никакого внимания, продолжая идти. Свернув у самых ворот в школу, она села на камень на краю обрыва. Сдерживать себя староста больше не могла. Разрыдавшись в голос, черноволосая утирала и утирала никак не останавливающийся поток, размывая соленую жидкость по лицу, рукам и шее. Двух минут было достаточно, чтобы разрушить ее мечты, ее цели и ее саму. Вот, в чем проблема — это были ее цели и мечты, а не их общие. Как же больно знать, что так бывает. Что за тебя больше не болит у человека, ради которого ты готов на все. Что теперь не за, а из-за этого человека болит у тебя. Хочется вернуть все, как и раньше... Этого не будет, все, забыли. «Как не сойти с ума, представить, что мне сейчас все равно?», — проносилось в ее голове, иногда заглушая слезы. «Ты ведь староста, Лиззи, как ты можешь давать слабину?», — звучал в голове его смеющийся голос, звенящий радостью еще буквально полгода назад.— Староста сегодня, староста завтра, но больше не с тобой.