Глава 4: Хрупкий резонанс

Дни превращались в недели. План Уильяма по переустройству общества набирал обороты, и Лондон всё чаще содрогался от новостей о загадочных смертях аристократов. Для всех Мориарти оставался безупречным профессором математики, но внутри него росло странное, почти иррациональное желание — потребность посещать тот самый тихий переулок, где жила Эвелин.​В один из вечеров он пришел к ней не на набережную, а в её небольшой сад за домом. Эвелин сидела в плетеном кресле, её пальцы быстро бегали по страницам книги с выпуклым шрифтом.​— Семьдесят два шага от калитки, — произнесла она, не оборачиваясь. — Ваша походка стала тяжелее, Уильям. Что-то давит на вас?​— Математическая задача, которую трудно решить без потерь, — ответил он, останавливаясь рядом. Он завороженно наблюдал, как её чуткие пальцы «читают» историю. — Что вы изучаете?​— Поэзию, — она закрыла книгу. — В ней больше правды, чем в сухих цифрах. Поэзия признаёт, что мир хаотичен и полон боли, но при этом находит в этом красоту.​Уильям опустился на траву у её ног — жест, который шокировал бы любого, кто знал «Лорда преступности».— Красота в боли... Это звучит как оправдание для тех, кто не может её остановить.​Эвелин осторожно протянула руку и коснулась его волос. Её движения были лишены кокетства; она изучала его мир через осязание.— Вы ведь не считаете себя злым человеком, не так ли? — её голос был нежным, как шелк.​— Я считаю себя необходимым злом, — честно ответил Уильям, прикрыв глаза от её прикосновения. — Чтобы построить новый дом, нужно снести старый, прогнивший фундамент. И при этом неизбежно пачкаешься в пыли и крови.​— Ваша душа не пахнет кровью, Уильям, — Эвелин провела ладонью по его щеке, её пальцы задержались у края его губ. — Она пахнет жертвенностью. Вы сжигаете себя, чтобы осветить путь другим. Но кто согреет вас, когда вы превратитесь в пепел?​Этот вопрос ударил Уильяма сильнее, чем любое обвинение Шерлока Холмса. Он всегда думал о финале — о своей смерти как о последнем акте очищения Британии. Но он никогда не задумывался о том, что кто-то может оплакивать этот «пепел».​— Вы слишком добры ко мне, Эвелин. Я не заслуживаю вашего сочувствия.— Понимать — не значит сочувствовать, — возразила она, слегка наклонившись к нему. — Понимать — значит разделять ношу. Вы умны, Уильям. Умнее всех, кого я знала. Но вы совершаете одну логическую ошибку.​— Какую же? — он поймал её руку и заставил её замереть.​— Вы думаете, что вы один. Но даже у самого яркого пламени есть тень. Я готова быть вашей тенью. Той, что не судит, а просто следует за вами в темноту.​В её белых глазах отразился свет далеких звезд. В этот момент Уильям понял: она — его единственная слабость и его единственное спасение. Она была единственным человеком в мире, перед которым ему не нужно было быть ни профессором, ни преступником. С ней он мог быть просто Уильямом.​Вдалеке послышался бой Биг-Бена. Время ускользало. Скоро должна была начаться операция «Ноатик», и мир Уильяма должен был окончательно погрузиться в хаос.​— Мне нужно уйти на некоторое время, — тихо сказал он, прижимаясь лбом к её ладони. — Обещайте мне, что не будете выходить на улицу после заката в ближайшие дни.​Эвелин печально улыбнулась.— Туман сгущается, не так ли? Я чувствую это в воздухе. Идите, мой профессор. Я буду ждать вас здесь. В моей темноте всегда найдется место для вашего света.​Уильям поднялся, чувствуя, как внутри него стальная решимость борется с внезапным желанием остаться. Он был архитектором новой эры, и в этой эре не было места для личного счастья. Но, уходя, он впервые обернулся.​Эвелин сидела неподвижно, как прекрасная мраморная статуя, и белые волосы сияли в лунном свете, напоминая ему о чистоте, которую он поклялся защитить — даже ценой собственной жизни.