Та,что парит над водой

Эмили Ройзман родилась не в Лондоне и даже не в Милане, где ей суждено было блистать. Она появилась на свет в промозглом провинциальном городке на севере Англии, где небо всегда было серым, а люди — такими же унылыми, как фасады домов из красного кирпича. Её мать, Маргарет, работала медсестрой в местной клинике, отец, Томас, — механиком в автосервисе. Они были хорошими людьми, но их мир был тесен и предсказуем, как расписание автобусов.

Эмили росла высокой и нескладной. В школе её дразнили «жирафом» и «шваброй» за слишком длинные ноги и острые локти. Она ненавидела своё отражение в зеркале: бледное лицо с резкими скулами, большие, слишком выразительные глаза цвета весенней листвы и вечно растрёпанные соломенные волосы, которые не слушались ни расчёски, ни заколок. Она мечтала стать незаметной, слиться с серой толпой, но природа словно издевалась: её рост уже в четырнадцать лет перевалил за метр семьдесят, и она возвышалась над мальчишками, которые дразнили её ещё злее.

Единственным спасением были книги и старые фильмы. Она запоем смотрела чёрно-белые ленты с Одри Хепбёрн и Грейс Келли, представляя себя на их месте — в элегантных платьях, среди огней и аплодисментов. Она тайком рисовала эскизы нарядов в тетрадях, но прятала их под матрас, чтобы отец, который считал все «эти глупости» блажью, не выбросил их.

Судьба вмешалась в шестнадцать. Во время школьной поездки в Манчестер Эмили стояла у витрины книжного магазина, когда к ней подошла невысокая женщина с пронзительным взглядом и визиткой в руках. Агент по поиску талантов. Она сказала: «Девочка, с такими скулами и ростом ты должна быть на подиуме, а не в этой дыре». Эмили тогда подумала, что это шутка. Но женщина дала ей номер и сказала позвонить, когда она будет готова.

Родители были против. Отец назвал это «бредом» и «позором», мать испуганно молчала, боясь перечить мужу. Но Эмили, впервые в жизни, ослушалась. Она взяла сбережения, которые копила с подработок, и уехала в Лондон. Ей было страшно до дрожи, но внутри горел холодный, упрямый огонь: она не хотела стать медсестрой или продавщицей, она хотела доказать, что её «нескладность» — это дар, а не проклятие.

Первый год в модельном бизнесе был жестоким. Агенты говорили, что она слишком худая, но недостаточно худющая; слишком высокая, но недостаточно статная; её волосы — неправильный оттенок блонда, а зелёные глаза — слишком «неоновые», не подходят под стандарты. Её отправляли на кастинги, где она стояла часами в очереди среди таких же испуганных девочек, и в девяти случаях из десяти слышала: «Следующая». Эмили жила в крошечной комнатушке, которую снимала с тремя другими моделями, питалась водой и яблоками, а по ночам плакала в подушку, думая, что совершила ошибку.

Но она не сдавалась. Она брала уроки актёрского мастерства, училась правильно дышать на камеру, тренировала походку до кровавых мозолей. Она научилась делать из своих «острых очертаний лица» оружие — в нужный свет она могла выглядеть ангелом, а в другой — роковой женщиной. Её глаза, которые когда-то дразнили «лягушачьими», стали её фирменным знаком: в них была такая глубина и холод, что фотографы называли их «изумрудным льдом».

Прорыв случился через два года. Небольшой британский бренд заметил её на второстепенном показе, и её фото разлетелось по сети. За ним пришло приглашение от итальянского дома моды, затем — от французского. Эмили вдруг стала востребованной. Её называли «новым лицом» и «открытием сезона». Она подписала контракт с топ-агентством, переехала в Милан, потом в Париж, потом снова в Лондон — но теперь уже в пентхаус с видом на Гайд-парк.

Успех пришёл неожиданно и оглушительно. Она стала лицом трёх крупных брендов, её портреты печатали на обложках Vogue и Harper's Bazaar. Её называли «королевой подиума» за величавую стать и умение превращать простую ткань в произведение искусства. Но чем выше она взлетала, тем отчётливее понимала, что подруги детства, которые когда-то дразнили её, теперь пишут в директ с просьбой о деньгах; бывшие одноклассники, которые игнорировали её, вдруг вспоминают «тёплые школьные годы». Она научилась различать искренность и фальшь, но вокруг было так много фальши, что она почти разучилась верить.

Особенно больно ударил роман с футболистом, который случился, когда ей было двадцать два. Он был известным нападающим, красивым, щедрым, и Эмили поверила, что наконец-то встретила родственную душу. Она отменила несколько съёмок, чтобы быть с ним, тратила своё время на его матчи и интервью, а он... он изменял ей с её же визажисткой. Когда она узнала, он лишь усмехнулся: «Ну ты же модель, ты тоже не святая. Ты думала, я буду ждать тебя, пока ты летаешь по миру?» Она ушла, хлопнув дверью, и поклялась, что больше никогда не свяжется с этим миром. С миром мячей, стадионов и мальчиков, которые думают, что их статус прощает им всё.

Она закрылась в своей работе, став ещё более неприступной. Её прозвали «Ледяной принцессой»: на показах она улыбалась, но улыбка никогда не доходила до глаз; на интервью она давала идеальные, отточенные ответы, не позволяя журналистам залезть в душу. У неё были романы — с художниками, режиссёрами, даже с одним принцем из небольшой европейской страны, но каждый раз она держала дистанцию. Она боялась поверить и снова упасть.

Она построила свою жизнь как крепость. В этой крепости было всё: деньги, слава, безупречный вкус, коллекция винтажных платьев и стены, покрытые её собственными фотографиями. Но внутри, где-то глубоко, жила та самая шестнадцатилетняя девочка из северного городка, которая хотела просто, чтобы её увидели настоящую. Не как картинку, не как лицо бренда, а как Эмили.

Она тщательно следила за внешностью, потому что это была её броня. Высокая, длинноногая — её ноги начинались от ушей и заставляли завидовать даже самых стройных коллег. Она носила свои длинные платиновые волосы распущенными или собирала в строгий пучок, подчёркивая острые скулы и тонкий нос. Её губы, пухлые и чувственные, были её главным оружием в рекламе помад — она знала, как выгодно их накрасить, чтобы мужчины теряли головы, но сама оставалась холодной. Глаза — тот самый изумрудный лёд — смотрели на мир с вызовом, словно говоря: «Я тебя вижу насквозь, не пытайся обмануть».

Она привыкла, что мужчины падают к её ногам, но вместо радости чувствовала лишь усталость. Они видели в ней трофей, статус, картинку для своих соцсетей. Никто не спрашивал, что она читает, о чём мечтает, что её пугает. Никто не видел в ней человека.

И вдруг появился он. Джуд Беллингем. Нахальный, самоуверенный, с этим его немигающим взглядом и голосом, который резал без ножа. Он с первой же секунды увидел её не как модель, а как соперника. И это бесило. Но ещё больше бесило то, что он оказался прав в одном: она действительно построила вокруг себя стены, чтобы никто не добрался до той уязвимой девочки.

Она ненавидела его за то, что он задел её за живое. За то, что он назвал её пустой. За то, что он вообще посмел приблизиться.

Но когда она прочитала его сообщение в такси: «Ты не пустая. Я ошибся. Но это ничего не меняет», — внутри что-то дрогнуло. Впервые за долгие годы кто-то из мира, который она презирала, признал свою неправоту. И это было опаснее любого оскорбления.

Она всю ночь не спала, перечитывая эти слова. Зелёные глаза в темноте горели, отражённые в экране телефона. Она злилась на себя за то, что позволила ему посеять сомнение в её идеально выстроенном мире.

«Ничего не меняет», — повторила она про себя. Но знала, что всё уже изменилось. Потому что, если бы она действительно была пустой, она бы не чувствовала этой глухой, ноющей боли от его взгляда на террасе.

Она не знала тогда, что это только начало. Что впереди будут новые столкновения, новые колкости, новые пощёчины и неожиданные признания. Она не знала, что этот наглый футболист, который заставил её сердце биться быстрее от злости, станет тем, кто однажды разберёт её крепость по кирпичику. И не для того, чтобы разрушить, а чтобы построить что-то настоящее.

Но пока что Эмили Ройзман лежала в своей роскошной постели, сжимала телефон в руке и ненавидела Джуда Беллингема. Ненавидела так сильно, что даже не заметила, как на её губах мелькнула тень улыбки.