Картина №3 : Фальшивый дом

Дождь не прекращался третий день. Он лил на Лондон с каким-то упрямством, будто город сам выжимал из себя всю серость и боль, которая копилась годами. Улицы блестели, фонари отражались в лужах размытыми пятнами, а люди спешили укрыться под карнизами и навесами, стараясь не замечать друг друга.

Соболев сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно. Машина стояла у старого кирпичного дома в конце тихой пригородной улицы. Рядом с ним Миллер нервно барабанил пальцами по рулю.

- Ты уверен, что это правильный адрес? - спросил Миллер, поглядывая на дом.

- Директор колледжа дал его. Это дом родителей Анны.

Соболев открыл дверцу и вышел под дождь. Миллер последовал за ним. Они подошли к крыльцу, и Соболев постучал - три раза, негромко. За дверью послышались шаги, затем щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное лицо женщины с седыми волосами, собранными в пучок. На вид ей было около пятидесяти, но она выглядела старше - глубокие морщины, потухший взгляд. Она уставилась на Соболева, и в её глазах мелькнула тревога.

- Вы кто? - голос её дрожал.

- Инспектор Соболев, уголовный розыск. - Он показал жетон. - Мы по делу Уильяма Хилла. Могу я войти?

Женщина растерянно моргнула, затем распахнула дверь, пропуская их. Она провела их в гостиную, где пахло старой мебелью и лекарствами. На стенах висели фотографии - улыбающаяся девушка с кистью в руке, та самая Анна, которую Соболев видел на картине «Урок».

- Вы по поводу Хилла? - спросила она, садясь на край стула. Её руки дрожали. - Я не понимаю... Я думала, полиция закрыла это дело после того, как Анна покончила с собой.

- Мы расследуем его исчезновение, - мягко сказал Миллер. - Нам нужно кое-что уточнить. Вы знали, что у вашей дочери были близкие отношения с мистером Хиллом?

Женщина опустила глаза. На её глазах выступили слёзы, но она сдержала их.

- Я знала, что она была в него влюблена. Она говорила, что он её наставник, что он учит её видеть мир по-настоящему... Но потом она пришла домой и сказала, что он её использовал. Что он просто играл с ней. - Она замолчала, затем добавила: - Она не выдержала. Она перестала есть, перестала рисовать... А потом я нашла её в ванной.

Соболев посмотрел на фотографию Анны, потом перевёл взгляд на мать.

- Есть ли у вас какие-нибудь предположения, кто мог бы причинить вред мистеру Хиллу? Кто-то из её родственников, друзей, кто мог хотеть отомстить?

Женщина подняла голову, и в её глазах промелькнула растерянность.

- Я не знаю, - сказала мать Анны, и голос её дрогнул. Она сидела на краю стула, сжавшись, будто пыталась стать меньше, незаметнее. - Я... я не могу представить... Кто бы мог... - Она замолчала, и в тишине было слышно только её прерывистое дыхание.

Соболев не торопил её. Он ждал.

- Я не знаю, - повторила она, и в голосе её звучала усталость, которая бывает только у тех, кто потерял слишком много. - Я не понимаю. Анна... она была такой... - она не договорила, сжала пальцы в кулак и опустила голову.

- В её жизни был кто-то ещё? - спросил Соболев мягко, почти шёпотом. - Помимо Хилла?

Женщина подняла глаза. Они были пустыми, как у человека, который плакал так долго, что слёзы закончились.

- Я... - она запнулась. - Я не знаю... Может быть... - Она сглотнула, провела рукой по лбу. - У нас в семье есть... - она замолчала, словно подбирая слова. - Брат. Он военный. Спецназ. Он очень любил Анну, с детства... - Голос её стал ещё тише, почти беззвучным. - Но он... - она снова замолчала, глядя куда-то в пустоту.

- Что с ним? - осторожно спросил Соболев.

Она вздохнула, глубоко и тяжело.

- Он не ходит. Война забрала его ноги. Он сейчас здесь, в другой комнате. - Она покачала головой, и в этом жесте было столько боли, что Соболев невольно сжал челюсть. - Я не говорила ему о Хилле. Я не хотела, чтобы он знал. Он и так... он и так потерял много.

Соболев кивнул, не задавая больше вопросов. Он понял: этот человек не убивал. Но он понял и другое - семья Анны хранила боль внутри, и она не отпускала их.

- Мы хотели бы поговорить с ним, - сказал Соболев.

Женщина проводила их в комнату дяди. Комната была маленькой, но чистой. На стуле лежали костыли, на тумбочке - таблетки и стакан с водой. Воздух пах лекарствами и старой бумагой. Дядя Анны сидел на кровати, повернув голову к окну. Он медленно обернулся, когда они вошли. Его лицо было грубым, с глубокими морщинами, глаза смотрели спокойно, почти устало.

- Вы по делу Хилла? - спросил он тихо.

- Да, - ответил Соболев, садясь на стул напротив.

- Я знал, - сказал дядя, переводя взгляд на свои неподвижные ноги. - Анна рассказывала. О том, как он обманывал её, как использовал. Я не мог ничего сделать. Я не мог дойти до чёртовой двери. - Он усмехнулся, но улыбка была горькой. - Если вы думаете, что я убил его, вы ошибаетесь. Но если вы думаете, что я хотел - вы правы. Каждый день. И это хуже всего.

Соболев смотрел на него. В глазах этого человека была та же боль, которую он чувствовал сам. Потеря. Бессилие. Желание исправить то, что нельзя исправить.

- Вы знаете, кто ещё мог быть рядом с Анной? - спросил Миллер.

- Нет, - ответил дядя. - Но она часто говорила о ком-то. О наставнике. Я думал, это Хилл, но она как-то сказала, что это другой человек. Кто-то, кто учил её видеть мир. Она не называла имени, но я чувствовал: он был важен для неё.

Соболев встал. Он посмотрел на фотографию Анны, которая висела на стене, и на мгновение ему показалось, что он видит свою дочь, ту, которую потерял.

- Спасибо, - сказал он.

Они вышли из дома. Мать Анны подошла к Соболеву и протянула ему старую фотографию.

- Я не знаю, кто этот человек, - сказала она, указывая на размытую фигуру на заднем плане. - Но она часто говорила о нём. Он был её наставником. Учил её рисовать. Говорил, что у неё талант. Когда она покончила с собой, я думала, это Хилл. Но теперь я не уверена.

Соболев взял фотографию. На ней улыбающаяся Анна стояла с однокурсниками, а позади, в тени, стояла высокая фигура в сером пальто. Лица было почти не разглядеть, но его поза выдавала напряжённое внимание.

- Спасибо, - сказал он, пряча фотографию во внутренний карман.

Они дошли до машины, и Соболев уже хотел открыть дверцу, как из рации, установленной в машине, раздался голос дежурного полицейского:

- Инспектор Соболев, на связи участок. Поступило сообщение: у казино «Золотой лев» найдена картина. Прямо у входа. Описание совпадает с почерком дела Хилла. Повторяю: у казино «Золотой лев» найдена картина.

Соболев замер, рука застыла на дверце. Он переглянулся с Миллером.

- Едем.

Казино «Золотой лев» находилось в центре Лондона, на одной из тех улиц, где даже в дождь горели неоновые вывески. Миллер припарковался у входа, где уже собралась небольшая толпа. Полицейские оцепили место, но люди всё равно тянули шеи, разглядывая холст, прикованный к фонарному столбу.

Соболев подошёл ближе. Холст был крупным - примерно метр на метр, в простой деревянной раме, без стекла. Краски были тёмными, почти чёрными, но в центре картины горел яркий оранжевый свет. Он струился из щелей, словно из-за холста светило пламя.

На переднем плане сидел мужчина с короткой стрижкой и напряжённым взглядом исподлобья. Его лицо в оранжевом свете казалось почти бесплотным - призрачным, как будто он уже принадлежал не этому миру, а той галерее, которую Художник собирал в своей голове. На нём был дорогой костюм с оранжевым воротником, но даже он не скрывал пустоты, которая проступала сквозь маску уверенности.

Он сидел за огромным дубовым столом, но стул под ним словно парил в пустоте. В его руках - колода карт. Соболев прищурился. При ближайшем рассмотрении это были не карты - это были кости. Тонкие, высушенные кости, похожие на фаланги человеческих пальцев. На каждой был вырезан символ масти. Он перетасовывал их, но они выпадали из рук, рассыпались по столу, превращаясь в прах.

На столе лежали горы монет. Но это было не золото - ржавые шестерёнки от игровых автоматов. Они блестели издалека, но вблизи были грязными, покрытыми слоем масла и грязи. Они выглядели как богатство, но на самом деле были мусором.

На стене за спиной мужчины висел портрет. Тот же человек, но в молодости. Лицо на портрете было треснуто - и из трещин сочилась оранжевая краска. Она стекала по холсту, как гной из раны. Его прошлое было ложью, и художник не позволял ему забыть об этом.

Соболев перевёл взгляд на левый нижний угол картины. Там, почти незаметно, была выведена тонкая идеальная подпись. Qwerty.

Миллер подошёл ближе.

- Тот же почерк, - сказал он. - Что на «Уроке». Что на записке.

- Миллер, - сказал Соболев, не оборачиваясь. - Узнай, кто владелец этого казино.

Миллер отошёл в сторону, позвонил в участок. Через десять минут он вернулся с папкой.

- Чарльз Холден, сорок семь лет. Владелец «Золотого льва» с 1938 года. За его плечами - несколько судебных исков, но все закрыты. Обманывал игроков, подкручивал автоматы, подкупал полицию. Два года назад, - Миллер перевернул страницу и замолк.

- Что? - спросил Соболев.

- Два года назад была зафиксирована жалоба от девушки. Эмили Бейкер. Она работала у него официанткой. Утверждала, что Холден принуждал её к интимной близости, а когда она отказалась, уволил. Она подала в суд, но дело замяли. Через три месяца она покончила с собой.

Соболев затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым.

- Он уничтожил её. И остался безнаказанным.

- Она была дочерью одного из его партнёров, - сказал Миллер. - Холден знал, что её отец не сможет защитить её из-за своих тёмных дел.

Соболев повернулся ко входу в казино.

- Идём.

Они вошли внутрь. Главный зал был пуст - огни мигали без посетителей, аппараты молчали, столы для рулетки застыли в тишине. В воздухе пахло пылью и чем-то ещё - резким, металлическим, знакомым. Запах крови.

Соболев поднял глаза и замер.

В центре зала, прямо под огромной хрустальной люстрой, висел мужчина. Руки его были раскрыты в стороны, прибиты к деревянной балке. На балке вырезанная надпись: «Оранжевый».

Тело было полностью покрыто деньгами. Купюры - старые, новые, мятые, крупные, мелкие - были приклеены к его телу, как вторая кожа. Они закрывали всё: грудь, руки, ноги, живот. Лицо оставалось открытым - застывшая гримаса ужаса и лёгкая, почти незаметная улыбка, которую Художник оставил как последнюю иронию.

На груди, поверх купюр, была вырезана ровная буква: «Qwerty». Неглубоко, но чётко, как автограф на законченной работе.

Миллер отшатнулся, побледнев.

- Господи...

Соболев не ответил. Он стоял и смотрел на распятого человека, покрытого деньгами. Он видел в этом не просто убийство - он видел приговор. Художник сказал ему: «Ты продавал всё. Теперь ты сам стал товаром».

Он медленно обошёл тело. На полу, под ногами, были разбросаны игральные кости - разбитые, словно их растоптали. Одна из них была отмечена чёрной краской.

Соболев подошёл ближе и заметил сложенный лист бумаги, зажатый в пальцах жертвы. Он осторожно вытащил его и развернул.

«Он обманывал людей, продавая им иллюзию. Теперь он сам - иллюзия. Оранжевый завершён. Осталось шесть. Следующая подсказка - в суде. Там есть те, кто продаёт правосудие. Я уже начал. Ты успеешь? - Qwerty».

Соболев прочитал письмо дважды. Внутри него закипал холодный гнев.

- Он не остановится, - сказал он Миллеру. - Каждая его работа - это глава. И мы читаем её вместе с ним.

Он спрятал письмо во внутренний карман пальто, закурил, прикрывая пламя спички, и посмотрел на распятого человека.

- Завтра мы едем в суд.

Продолжение следует...