Картина № 2 : Набросок

Серое здание на набережной Виктории стояло здесь уже больше полувека. Внутри пахло табаком, чернилами и сыростью, которая просачивалась даже сквозь толстые стены. Кабинет на втором этаже был просторным - награда за двадцать лет службы и три года на фронте, которые пережил не каждый.

На стенах - несколько фотографий. Одна - групповая, с военными в форме, где Соболев стоит с Миллером, оба ещё молодые, без шрамов. Другая - старая, почти выцветшая, на которой он в гражданской одежде, с улыбкой, и рядом с ним женщина и маленькая девочка. Никто в участке не знает, кто они. Соболев никогда не говорит об этом.

Он затянулся сигарой, прикрывая пламя спички ладонью - привычка, оставшаяся с войны. Зелёные глаза смотрели в окно, но видели не Лондон, а то, что осталось там, на востоке. Город, который он покинул. Людей, которых потерял. Война забрала у него всё, а он просто сбежал - в другой мир, в другую жизнь, в полицию, где можно хотя бы делать вид, что порядок существует.

В дверь постучали три раза. Резко, по-военному.

- Войдите, - сказал он, не отрывая взгляда от окна.

Дверь приоткрылась. В проёме показалось лицо - грубое, с квадратной челюстью, шрамом на левом глазу и ни одного волоса на голове.

- Инспектор Соболев? - голос был растерянным.

Соболев поднял глаза и усмехнулся:

- Миллер? Проходи, не стой в дверях. Чего ты как не родной?

Миллер зашёл в кабинет, остановился у стола. Они не виделись с сорок пятого, с того самого дня, когда вернулись с войны. Миллер тогда говорил, что уходит из полиции, осядет в тишине, подальше от шума. Не вышло.

- Давно не виделись, Денис, - сказал Миллер, и в голосе его мелькнула колкость. - Есть новость: мы снова будем работать вместе.

Соболев усмехнулся. На душе потеплело - не от сигары, а от того, что старый друг снова рядом.

- Будешь? - он протянул коробку.

- Бросил. Ещё на войне понял: табак - лишняя трата времени. - Миллер вытащил из кармана фотографию и положил на стол. - Лучше посмотри. Позавчера пропал учитель из Вестминстерского колледжа. Уильям Хилл. Преподавал рисование. А вчера у его кабинета нашли это.

Соболев взял снимок. Тёмный фон. Мужчина у доски. Девочка, тянущаяся к надписи «Светлое будущее». И рука учителя, сжатая в тени, - там, где она не должна была быть.

Он смотрел на картину и чувствовал, как внутри закипает что-то старое, давно забытое. В глазах девочки было то же доверие, которое он когда-то видел в глазах своей дочери. Доверие, которое разбивают те, кто не заслуживает даже дышать.

Он положил фотографию на стол.

- Картина как картина, - сказал он ровно, стараясь не выдать голос. - В чём подвох?

- Она может быть уликой, - почти шёпотом ответил Миллер, садясь напротив. - Я чую, что она связана с пропажей.

Соболев откинулся на спинку кресла и усмехнулся, но в глазах его не было веселья:

- Ты хочешь сказать, что у нас появился художник, который вершит правосудие? Мститель с кистью? Ну, Миллер, рассмешил. Сказочник ты чёртов.

Миллер сжал кулак и стукнул по столу:

- Думаешь, я шучу? - он приподнялся и протянул руку. - Давай поспорим на сто франков, что картина - ключ к этому делу.

Соболев посмотрел на его руку, потом в глаза Миллера - те горели тем самым огнём, который он помнил с войны.

- Ты псих, - сказал Соболев и пожал руку. - Но ради принципов - я спорю.

Миллер кивнул и отпустил его ладонь:

- Тогда собирайся. Едем в Вестминстерский колледж.

Колледж стоял в центре Лондона, но выглядел так, будто война задела и его. Голые стены, облупившаяся краска, почти вырванные полы. Охранник проводил их до кабинета директора.

Кабинет директора был просторным. Слева - книжные шкафы с документами. На стенах - грамоты, дипломы и портреты директоров прошлых лет. За Г-образным столом сидел пожилой мужчина с дрожащими руками и вечно виноватым взглядом. Увидев полицейских, он смягчился, хотя минуту назад его голос срывался на крик.

- Господа, вы родственники Анны Роуз? - спросил он, вставая.

- Мы из полиции, - Миллер показал жетон. - Мы по делу о пропаже Уильяма Хилла.

Директор побледнел. Он сел, тяжело опершись на стол.

- Хилл... он был учителем рисования. Три года работал у нас. Хороший был педагог, ученики его любили...

- Все? - перебил Соболев, не открывая блокнота.

Директор замолчал. Его руки дрожали.

- Была одна студентка. Анна Роуз. Она... она была влюблена в него. Ходили слухи, что Хилл часто оставлял девочек после занятий. Якобы для дополнительных уроков.

- Что случилось с Анной? - спросил Миллер.

Директор снял очки, потер переносицу.

- Она узнала, что он её использовал. Что он не любил её. Она покончила с собой. А Хилл... - он запнулся, - Хилл продолжал работать. Как ни в чём не бывало.

- Кто мог убить Хилла? - спросил Соболев, наконец доставая блокнот.

- Я слышал, у Анны есть дядя. Военный. Спецназ. Он мог... отомстить. У Хилла не было врагов в колледже.

- Адрес родителей Анны? - спросил Миллер.

Директор продиктовал адрес. Соболев записал, закрыл блокнот и поблагодарил.

Они вышли из кабинета и направились к аудитории Хилла. Охранник открыл дверь и остался снаружи.

Внутри пахло сыростью, старой бумагой - и ещё чем-то, от чего у Соболева пересохло в горле. Запах был сладковатым, чуть металлическим. Как ржавчина, смешанная с мёдом. Он уже вдыхал это - на войне, когда тела лежали слишком долго. Только здесь этот запах был свежим.

Миллер остановился у порога.

- Что-то здесь не так...

Соболев шагнул внутрь и начал осматриваться. Мольберты, краски, кисти, холсты. Всё на своих местах. Но запах вёл в угол, где стоял большой дубовый шкаф с закрытыми дверцами.

- Миллер, открой шкаф.

Миллер подошёл, потянул ручку. Дверца не поддалась. Он дёрнул сильнее - заперто.

- Дай ломик, - сказал Соболев.

Через минуту они сорвали замок. Соболев рывком открыл дверцы.

Внутри лежало тело.

Оно было расчленено: отдельно руки, ноги, торс. Плоть была сухой, словно обработанной щёлочью. Головы не было. Полового органа - тоже. Кровь была полностью слита - всё до последней капли. Осталась только бледная, восковая кожа, местами аккуратно отделённая от мышц.

Миллер отшатнулся.

- Господи...

Соболев присел на корточки, рассматривая кости. Он не касался тела.

- Он не просто убил. Он готовил его, как материал. Следы мастихина на костях. Кровь - как пигмент для картины.

Он поднялся и посмотрел на мольберт, стоящий у окна. На нём - чистый холст. В левом нижнем углу - едва заметная подпись. Qwerty.

- Он знал, что мы найдём это, - сказал Соболев тихо. - Он оставил нам место для следующей картины. Он хотел, чтобы мы пришли.

Миллер подошёл ближе к мольберту.

- Та же подпись, что на картине «Урок»...

- Он играет с нами, Миллер. И у него есть план.

Они вышли на улицу. Дождь всё лил, заливая ступеньки. Соболев закурил, прикрывая пламя спички от дождя. Молчали несколько минут.

Когда они дошли до машины, Миллер открыл дверь и замер. На переднем сиденье лежал белый конверт. Они закрывали машину, когда заходили в колледж. Кто-то открыл её и оставил письмо, пока они разговаривали с директором и осматривали кабинет Хилла.

Соболев обернулся. Улица была пуста. Только дождь и серые дома. Но где-то там, за этими домами, кто-то смотрел на них, знал, где они, и играл по своим правилам.

Он взял конверт, вскрыл. Внутри - лист бумаги, сложенный вчетверо. Он развернул его и прочитал вслух:

«Он рисовал их, как нимф, обнажёнными,Честь и души сжигал в свой черёд.Она ждала ответного блика,Но для него - лишь пустое ребро.Она ушла. Её смерть - в списке имени.Не брат, не отец и не жених Анны,А тот, кто стоял за её спиной.Ты ищешь дядю. Ты ищешь не там.

- Qwerty.»

Соболев опустил записку. Миллер взял её, пробежал взглядом.

- Коротко, - сказал он. - Но ясно.

- Он говорит, что дядя ни при чём, - ответил Соболев, пряча письмо во внутренний карман пальто. - И что мы ищем не там. Он знает, что мы были у директора. Он знает, что мы говорили о дяде.

- Он за нами следит...

- Не просто следит, - Соболев затянулся. - Он ведёт игру. И он хочет, чтобы мы знали: он на шаг впереди.

Миллер сел за руль, повернулся к Соболеву:

- И что теперь?

Соболев посмотрел на колледж, на дождь, на серое небо.

- Завтра едем к родителям Анны. Проверим дядю. Но я уже знаю - его там не будет. Qwerty сказал нам это прямым текстом.

Он захлопнул дверь.

- Поехали. Завтра будет долгий день.

Продолжение следует...