5 голова

Том Реддл шагнул вперёд, и в его голосе зазвучала та самая ледяная уверенность, от которой даже у бывалых магов холодели пальцы.

- Ты - дочь Сайласа, - произнёс он, будто это одно слово объясняло всё: и вину, и долг, и неизбежность. - А наследие Сайласа не исчезает просто потому, что кому-то хочется быть «обычной ведьмой».

Ти вскинула голову, и в её взгляде уже не было усталости - только обжигающая, чистая ярость. Она подалась вперёд, словно каждое слово давалось ей через силу, но она не собиралась отступать.

- Как всегда, - процедила она, голос дрожал, но не от страха, а от того, как сильно хотелось сорваться на крик. - Ты всегда сваливаешь на меня вину, будто я сама выбрала, кем родиться. Я была ребёнком, Том! Ребёнком, который однажды проснулся и понял, что родителей больше нет. Что от них не осталось ничего, кроме проклятого «наследия», о котором все твердят, как о приговоре. Я - ведьма, да. И человек. Просто человек, которому больно, страшно и который не хочет, чтобы его судили по чужой крови!

В комнате вдруг стало тише, будто даже воздух замер, прислушиваясь. Элайджа чуть подался вперёд, готовый в любой момент встать между ними, если слова превратятся во что-то большее. Клаус крепче сжал подсвечник, но не для угрозы - скорее, чтобы чем-то занять руки.

А Регрус двинулся резко, но без суеты - одним плавным шагом оказался рядом с Ти, заслоняя её не стеной, а просто своим присутствием. Он не смотрел на Тома. Он смотрел только на Ти - будто весь смысл был в том, чтобы она знала: он здесь.

- Том, хватит, - голос Регруса прозвучал низко и твёрдо, как удар молота по наковальне. - Это не её вина. Не надо делать из неё продолжение Сайласа, будто у неё не было права на собственную жизнь. Закрой рот. И обними свою девушку, - он чуть повернул голову к Ти, и в этом движении было столько тихой, упрямой нежности, что даже гнев начал оседать, как пыль после бури. - Я здесь. Ты не одна это тащишь.

Ти на секунду прикрыла глаза, а потом вцепилась пальцами в рукав его мантии - не крепко, почти невесомо, будто проверяя, что он правда рядом.

Том Реддл замер, будто наткнулся на невидимую стену. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на тень сомнения - будто он вдруг увидел не «дочь Сайласа», а просто девушку, которую слишком долго заставляли расплачиваться за чужие грехи.

Он медленно склонил голову - не в поклоне, а скорее в признании, что услышал.

- Наследие не выбирают, - тихо произнёс он, и впервые в его словах не было приговора. - Но то, как с ним жить, - выбирают все.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

Ти не принимает «примирения» от Тома - она слишком зла, чтобы просто забыть, и вместо этого бросает ему условие: «Хочешь, чтобы я использовала наследие? Тогда помоги мне понять, как сделать это по-моему, а не по твоим планам».

Регрус уводит Ти подальше от всех, и там, в тишине, она наконец-то даёт волю слезам - а он просто держит её, пока буря не уляжется.

Элайджа встаёт на сторону Ти, но не против Тома, а как посредник: «Ты можешь сколько угодно говорить про наследие, но сначала скажи ей, что не винишь еКатрина замерла - фраза сорвалась с её языка раньше, чем она успела подумать, и теперь повисла в воздухе, тяжёлая и неловкая. Она шагнула было вперёд, потом снова отступила, будто не знала, куда деть руки.

- Ти... я не... я не знала, - прошептала она, голос дрогнул. - Правда. Я просто хотела сказать что-то... правильное, что-то про корни, про то, откуда ты родом. Про Амару, про силу этой линии... а не чтобы сделать больнее.

Ти стояла неподвижно, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В груди всё ещё клокотала злость, но теперь к ней примешивалась усталость - такая, что хотелось просто закрыть глаза и проснуться там, где никто не вспоминает её родителей.

- Не надо, - тихо, но твёрдо сказала она. - Не надо говорить про наследие, про кровь, про «откуда я родом». У меня нет матери. И отца тоже нет. Есть только я. И то, что я сама решаю делать.

Регрус не стал ничего выкрикивать, не стал заслонять её грудью - он просто подошёл и положил ладонь ей на плечо. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём было столько опоры, что Ти смогла сделать вдох и не сорваться.

- Ей не нужно сейчас про наследие, - спокойно, но так, чтобы услышали все, произнёс он. - Ей нужно, чтобы её перестали мерить чужими судьбами.

Элайджа тихо шагнул ближе и, не глядя на Катрину, будто стараясь не сделать ещё хуже, тихо сказал:

- Прости. Мы все тут... пытаемся держаться за что-то большое, за историю, за имена. А иногда самое большое - это просто дать человеку сказать: «Я - это я, и этого достаточно».

Катрина опустила глаза, а потом снова подняла их на Ти - в них стояли слёзы, но она не отводила взгляда.

- Прости меня, - повторила она уже твёрже. - Я не хотела напоминать о том, о чём тебе больно. Если хочешь, я вообще больше ни слова не скажу про Амару. Или... если хочешь, наоборот, можем поговорить про неё. Про то, что в ней было хорошего. Если тебе это важно.

Ти медленно выдохнула. Гнев не исчез, но перестал быть острым, как лезвие, - теперь он был просто тяжёлым грузом, который можно было понемногу опускать. Она чуть наклонила голову, всё ещё не готовая улыбаться, но уже не готовая и отталкивать.

- Пока... пока не надо ни того, ни другого, - сказала она, глядя прямо перед собой. - Просто... не надо решать за меня, кто я такая. Дайте мне самой это понять.

В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина не звенела от напряжения - она была другой: осторожной, бережной, будто все наконец-то научились дышать в такт друг другу.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

Ти просит Регруса просто увести её куда-нибудь, где нет ни наследия, ни имён, ни чужих ожиданий - хоть на пять минут, хоть на вечер. И они уходят, а остальные остаются разбираться с тем, что наговорили.

Катрина пытается всё-таки как-то загладить вину и делает что-то маленькое, но очень личное для Ти (приносит её любимый чай, находит старую записку от матери, которую все считали утерянной) - и Ти не знает, плакать ей или злиться, потому что это слишком много и слишком вовремя.

Элайджа предлагает Ти «переписать правила»: если все вокруг твердят, кем она должна быть, пусть она сама напишет список из трёх вещей, которые точно про неё - и они с братом начинают этот список прямо там, на клочке пергамента.

Или в дверях появляется Пол Атре