Глава 18: эпилог

Ощущение солнечных лучей на лице стало чем-то вроде товара. Ги Хун всё реже вспоминал, каково это, и уже не чувствовал, как свет проникает сквозь шторы, как раньше. Он не видел, как сквозь них пробивается свет.

Он сидел в шезлонге, завернувшись в пляжное полотенце, с книгой на коленях, которую он уже давно перестал притворяться, что читает. Его волосы (стали длиннее.стали мягче. Ин-хо сказал это сегодня утром, когда расчёсывал их. Я поверил ему на слово. Я больше не могу терпеть, когда смотрю на себя.) развевались на тёплом ветру, который то и дело обдавал его, вытаскивая из убежища.

Он смотрел на воду из-под своих солнцезащитных очков. Инхо плавал там уже некоторое время, с тех пор как они пришли сюда. Они выходили на улицу нечасто, а то и вовсе не выходили. Иногда, в определённые дни, они приходили сюда, к воде.

Но только иногда.

Гихун представлял себе это каждый раз, когда они это делали. Он представлял, как сильное течение утягивает Инхо под воду, как он тонет в бурных волнах, задыхается, набирая в лёгкие воду, пока его губы не синеют, а глаза не превращаются в стеклянные шарики.

Ги Хун держал это в голове, где-то на задворках сознания, в замкнутом круге. Как будто это каким-то образом могло превратить его мысли в реальность.

Как жаль, что судьба, похоже, не благоволила к нему в этом вопросе. Чёрт возьми всё.

«...о чём ты думаешь на этот раз?» Он увидел, как Инхо нависает над ним. Такое часто случалось: стоило ему подумать о нём, как он оказывался рядом с Гихуном, независимо от того, хотел он этого или нет. А он не хотел. Он подумал о своих мечтах, о тех потоках и синих губах, и ему пришлось приложить усилия, чтобы не показать, что он разочарован.

Он был разочарован тем, что Ин Хо стоял перед ним. Живой, с мокрыми волосами, тёплый, загорелый и подтянутый, как всегда раздражающе идеальный.

Не мертвый.

Гихун промолчал. Онмог заговорить, но решил этого не делать, если думал, что Инхо ему позволит. Он пожал плечами, делая вид, что перелистывает пару страниц в своей книге. Инхо от души рассмеялся и наклонился, чтобы поцеловать его. Поцелуй был влажным, всегда влажным. Всегда тёплым, губы были влажными от морской воды, с привкусом соли и яда. Он улыбнулся Гихуну, когда тот отстранился. Ги Хун подумал о том, чтобы не обращать внимания на эту улыбку, копнуть поглубже, в ту расщелину, которая, как он знал, скрывалась за ней, и не обнаружить ничего, кроме этой тьмы — очень гибкой тьмы, запечатанной и не предназначенной для вмешательства.

Трещины покрывали штукатурку, скрывавшую эту тьму, — толстую, удушающую штукатурку, которую Ин Хо охранял, как сторожевой пёс. Он мог охранять её сколько угодно, мог продолжать замазывать эти трещины. Это ничего не меняло.

Ги Хун видел, что скрывалось за этим и что лежало за этим. Он предпочёл бы не притворяться, что ничего не видел.

Он должен был это сделать. Он должен был это сделать, потому что знал, как легко эта улыбка может исчезнуть. На смену ей приходит сдержанная настороженность, которая не очень нравится Ги Хуну.

Вместе с настороженностью пришла бездна. Глубокое чёрное ничто, переходящее в длинный обрыв, на дне которого не ждало ничего прекрасного или чудесного.

Ги Хун уже видел, что его ждёт внизу. Ему не хотелось видеть это снова.

Ему пришлось приложить сознательное усилие. Чтобы не напрячься от поцелуев и затяжных прикосновений. Чтобы не обращать внимания на то, как рука Ин Хо скользнула вниз, к его плоскому животу (всё ещё плоскому. Хорошо.) и начала его поглаживать. Ему пришлось заставить себя смотреть на него, хотя на самом деле он смотрел сквозь него.

— Ты и твои секреты, — поддразнил он. — Когда-нибудь я получу от тебя ответ.

Он оглянулся на заходящее солнце, освещающее водную гладь. «Кажется, солнечный свет на исходе... что скажешь, хватит на сегодня?»

Вопрос с подвохом. Ги Хун был пленником, независимо от того, окружали его стены или нет.

Ин Хо поднял его со стула и понёс вверх по ступенькам, ведущим к их дому — ну, к их дому для отпуска — так Ин Хо назвал его, когда они приехали. Ги Хун не помнил, как они сюда попали. Он не знал, где здесь находится.

Он помнил только, как очнулся на белых хлопковых простынях, под сводчатым деревянным потолком, в комнате с кремовыми стенами и шторами, которые не желали раздвигаться. Снаружи доносилось карканье чаек и плеск волн о берег.

Два месяца назад. Он очнулся здесь два месяца назад. По крайней мере, ему казалось, что прошло два месяца. Он не думал, что прошло меньше или больше времени.

Сначала Ги Хун осмелился спросить, когда они вернутся. Ин Хо никогда не отвечал одинаково. На следующей неделе, — говорил он иногда, а иногда — «Ещё через две недели. Я не понимаю, почему ты так торопишься уехать. Я думал, мы договорились, что немного времени вдали друг от друга пойдёт нам на пользу».

Вскоре Ги Хун вообще перестал задавать вопросы.

Он сомневался, что они когда-нибудь уедут. Он сомневался, что они когда-нибудь вернутся.

Свежий воздух сменился рециркулированным, а заходящее небо — потолком. Они вернулись в клетку — позолоченную, красивую клетку, такую же, как и предыдущая. Ин Хо уложил Ги Хуна на диван в гостиной, обращаясь с ним так бережно, словно тот мог рассыпаться на части, если его уронить. Он подложил под спину Ги Хуна несколько подушек и накрыл его чистым флисовым пледом вместо пляжного полотенца, в которое тот был завернут. Он явно проводит рукой по животу Гихуна, лаская его.

— Я пойду посмотрю, не готов ли ужин, — сказал он. — Ты справишься до моего возвращения?

Гихун ответил ему такой же заученной улыбкой. Она исчезла, как только ушёл Инхо.

Гихун научился приспосабливаться к тому, что, по его мнению, могло бы порадовать Инхо. К тому, что могло бы уберечь его от повторного падения в ту пропасть. Зажившие синяки и шрамы на лодыжках смотрели на него, как трофеи, привезённые с его последнего приключения. Привезённые вместе с инвалидным креслом, спрятанным в углу комнаты. Инхо даже не позволял ему передвигаться в нём.

Инхо настоял на том, чтобы взять его с собой. Инхо настоял на том, чтобы носить его с собой повсюду.

Ин Хо обращался с ним как с хрустальной вазой.

Он был довольно мягок, но каждое его движение грозило тем, что штукатурка осыплется, а трещины расползутся до такой степени, что их уже нельзя будет заделать. Все предупреждения, тихие угрозы, которые Гихун принимал во внимание. Он боялся, что если не будет этого делать, то закроет глаза и, открыв их в следующий раз, снова всё забудет.

Больше всего на свете он боялся этого.

Чанми запрыгнула на диван, громко чирикнув. Она забралась на Гихуна, устроилась у него на животе и свернулась калачиком.

Он провёл пальцами по её шерсти, безучастно глядя в потолок.

Чанми пошла с ними. Он подумал, что это единственный добрый поступок, за который он благодарен. Он отказался идти куда-либо без неё, и Инхо согласился. Он позволил ей пойти с ними (Но надолго ли? Как долго ещё это будет продолжаться? Он всё ещё может забрать её. Он может забрать её, если решит, что я не сотрудничаю.)

Он почувствовал, как Чанми потягивается, разминая мышцы груди. Он слегка улыбнулся — это было одно из немногих проявлений искренности. Ничего наигранного, как в случае с Инхо.

— Ужин готов.

Исчезла. Улыбка исчезла, и Ин Хо вернулся. Чан Ми вскочила и убежала, стуча лапами по полу. Она всегда так делала, когда рядом был Ин Хо. (Ты сказал, что никогда не поданешь на неё руку. Ты сказал, что не сделал ничего, чтобы причинить ей боль, но я не верю, просто не верю.)

Ги Хун завидовал тому, что она всё ещё могла это делать. Он кивнул, позволив Ин Хо помочь ему сесть в инвалидное кресло и подвезти его к обеденному столу, где был накрыт ужин. Жареный кисло-сладкий тансуюк. Тушёный корень лотоса, яйца майак. Ги Хуну приходилось заставлять себя есть всё это. Несмотря на разнообразие, все блюда были на вкус одинаковыми.

Как бы осторожно он ни старался действовать, Гихун в то же время пытался выйти сухим из воды — небольшие бунтарские выходки, безопасные способы проявить себя. Как бы он ни старался вести себя хорошо, он не мог постоянно это терпеть. Инхо что-нибудь заподозрил бы, если бы он слишком хорошо с ним ладил, он бы даже наказал его за это.

Ги Хун в любом случае не мог победить. Всё тщетно, всё бесполезно.

Одной из таких попыток была голодовка. Он ел то, что ему давали, но когда Ин Хо отвлекался и оставлял Ги Хуна в покое на несколько минут, которые ему иногда разрешали, Ги Хун отвозил себя в туалет. Он избавлялся от съеденной пищи, вызывая рвоту.

Он ел, но только самые маленькие кусочки. Инхо быстро положил этому конец. Он начал фиксировать инвалидное кресло, говоря Гихону, что тот должен съесть всё, что лежит у него на тарелке. А если он услышит хоть кашель из ванной, то заставит его съесть всё, что его вырвет.

“Я не позволю тебе делать это с собой. Не тогда, когда это может подвергнуть опасности ребенка”, - говорил он. - Я не хочу рисковать больше, чем уже рисковал .

Ребёнок...ребёнок . Он только об этом и говорил.

Ги Хун не стал бы ничего слушать. (Нетребёнка.) Слушать это означало признавать. Признавать тошноту, из-за которой он почти каждое утро не отходил от унитаза, головокружение и усталость, из-за которых он не вставал с постели. Нежность, которую он ощущал в своей груди, набухание и... (Нет ребёнка. Внутри меня ничего нет. Это ложь, он снова пытается меня обмануть) из-за отёков ему с каждым днём всё труднее влезать в джинсы.

Если бы он признал хоть что-то из этого, ему пришлось бы смириться. С тем, что у него нет ни единого шанса вернуть надежду, которую у него отняли, когда он очнулся в больнице с этим проклятым серебряным кольцом на пальце, которое он никогда не сможет снять, и с Инхо, который нашептывал ему на ухо ласковые слова.

Он кивнул в знак того, что услышал приятные слова от Инхо, пока они ели, и улыбнулся своей заученной улыбкой, когда его спросили, что он думает об ужине. Он не отстранился, когда после ужина они вместе сели на диван в гостиной. Инхо приобнял его, пока они смотрели фильм, который он для них выбрал. Как будто это был обычный вечер с просмотром фильма. Объятия Инхо перестали быть ласковыми. Это никогда не было проявлением доброты, это было и навсегда останется притязанием — «Ты моя. Ты моя».

Ги Хун был далёк от того, чтобы смириться с этим. Он просто привык. Он позволил бы себе плыть по течению и даже не стал бы ничего предпринимать, если бы почувствовал, что это происходит. Даже если бы это означало, что его утянут отсюда куда-то ещё.

Где-нибудь не намного добрее, но это было не здесь.

«Становится только хуже», — подумал он. Уплывание, возвращение. Фрагменты всё ещё иногда приходили к нему, тут и там. Ничего нового. С тех пор он не видел ничего нового.

Ин-хо каждый день спрашивал Ги хуна, не вспомнил ли он чего-нибудь нового. Ги хун говорил ему "нет", и каждый раз Ин хо, казалось, радовался этому, как будто это было хорошо (Я не скажу ему, даже если увижу что-то новое. Он просто заставит меня забыть. Он не хочет, чтобы я помнила).

Теперь не было места притворству. Не было места скрытности. Ги Хун видел, кем стал Ин Хо, и презирал этого человека.

Он скучал по человеку, которого любил. По человеку, которого никогда не существовало.

(Или существовал. Он действительно существовал, просто я его никогда не встречал.)

Ему было больно осознавать, как всё было раньше, как в любой другой вселенной всё могло бы остаться по-прежнему. Если бы они с Инхо встретились в более добром мире, где они действительно случайно встретились в парке, где они полюбили друг друга и поженились, они могли бы быть по-настоящему счастливы вместе.

Это мучило Гихуна больше всего. Из всех мыслей, из всех страданий этого простого адского существования всегда всплывало напоминание о том, что всё могло быть по-другому. Могло, но не было.

Он был обречён негласными клятвами оставаться связанным с безумцем, который якобы любил его.

После того случая Ги Хун больше никогда его не спрашивал. Он вообще перестал о многом спрашивать.

Когда-то он не сомневался в этом. В том, что Инхо любит его. Что бы это ни было, какое бы чувство он ни испытывал, это не любовь.

Это всё, что он знал.

Он не осознавал, что фильм закончился, пока не почувствовал дыхание Ин Хо у себя на шее, прикосновение губ к коже и руку, откидывающую его волосы назад. Он пробормотал что-то о том, чтобы уложить Ги Хуна спать.

Он говорил не о сне. Он вообще никогда не говорил о сне.

Даже перед сном не удавалось сбежать от так называемой любви Инхо. Это была ещё одна часть их новой рутины.

Каждая ночь повторяла одну и ту же последовательность событий, каждый день проходил одинаково.

Ги Хун никогда бы не смог этого избежать.

Всё, о чём он мог думать, — это то, что ему никогда не удастся сбежать.

Как ни странно, в Гихуне осталась часть, которая не жаждала этого побега. Часть его тела всё ещё стонала, пока его трахали на матрасе, пока Инхо кусал и царапал его шею, хрюкал и произносил слова восхищения и похвалы, всё сильнее вдалбливаясь в него. Казалось, что его член разрывает Гихуна изнутри.

Это было единственное его действие, в котором не было той тонкой грани угрожающей нежности, которую он демонстрировал в других поступках. Инхо утверждал, что будет нежен, и шептал Гихуну, что ему будет очень хорошо, но в такие ночи казалось, что он заботится только о собственном удовольствии.

Может быть, его интересовало только это, может быть, поэтому ему стало невыносимо терпеть.

Ги Хун не чувствовал себя желанным и любимым, он чувствовал себя грязным. Грязным и использованным. Мужчина, который когда-то так нежно обнимал его, теперь прижимал его к кровати, схватив за запястья, и в его взгляде не было прежней доброты. Доброты, которая была лишь показухой, с которой покончили и которая больше никогда не вернётся.

В глубине души Ги Хун всё ещё нравилосьd такое обращение.

Он не понимал эту часть, она ему не нравилась. Это сбивало с толку, а Гихун ненавидел, когда его сбивали с толку. Его разум кричал об одном: чтобы Инхо остановился, притормозил, но с губ Гихуна не слетало ни слова, вместо этого раздавались лишь жалобные всхлипывания и крики — и разум продолжал кричать. Он кричал и стенал (Мне больно. Больно, о боже, чертовски больно—) в то время как его тело реагировало на каждый агрессивный выпад Ин-хо стонами и сжатием, слизь, которая капала и прилипала к его бедрам в знак предательства.

Гихун так и не узнал, как долго они пробыли в таком положении. В какой-то момент он снова начал отдаляться, его разум отключился от криков, и он почувствовал, как Инхо задрожал всем телом и кончил в него. Его хватка на запястьях Гихуна ослабла, руки затекли и онемели, когда он позволил им опуститься.

Он оставался внутри Гихуна, казалось, целую вечность, не выходя, пока не был полностью удовлетворён. Он рухнул рядом с ним с довольным стоном, обхватил Гихуна руками и прижал к себе. Гихун попытался перевернуться на бок, дрожа от напряжения, и из его разорванной дырочки потекла сперма. Инхо жадно прижимал Гихуна к груди и уткнулся ему в плечо, пока Гихун смотрел на стену напротив.

(Кремовый. Кремового цвета. Кремовый с крапинками. Рядом с дверью стоит растение, но я не думаю, что оно настоящее.)

Он постарался не вздрогнуть, когда руки Ин Хо опустились вниз, защищая его живот (пустой, пустой, он пустой).

«Я люблю тебя...»

Каждую ночь. Он каждый вечер, каждый день говорил Ки Хуну, как сильно его любит.

«Я так сильно люблю вас обоих. Я больше никогда вас не отпущу».

Гихун поверил в это. Он не верил многим словам Инхо, но поверил в это.

Он верил, что Ин-хо намеревался оставаться верным своему слову. “Пока смерть не разлучит нас”... для него это никогда не были просто модные слова.

Он дал обещание, а Ин Хо всегда был на высоте в плане выполнения обещаний.______________________________________

2583, слов