2 глава. Двадцать метров

Интроверт-Тони Раут

На пару дней Кислов исчез. Из школы-и, как ни странно, из её жизни. После той неловкой истории с шоколадкой, которая так и осталась лежать на дне ящика письменного стола, соседний стул снова опустела. Никто не просил листочек, не заглядывал в учебник, не шептал глупости на ухо. Тишина. Благословенная тишина.

Но именно в эти дни Эля неожиданно для себя поняла одну забавную вещь. Возвращаясь из школы, она случайно заметила знакомую растрёпанную фигуру, сворачивающую во двор её же дома. В следующий раз увидела из окна подьезда, когда сосед сверху громко хлопнул дверью. Оказалось, они живут в одном доме. В разных подъездах, но стены-общие. Дом старый, панельный, с тонкими перекрытиями-если прислушаться, можно угадать, у кого на пятом этаже играет музыка, а кто ругается с женой. Эля не прислушивалась. Ей хватило и этого знания.

Странное чувство-знать, что человек, который тебя бесит, спит в двадцати метрах от тебя, за углом. Но пока он не появлялся ни в школе, ни во дворе, она чувствовала почти что облегчение. Даже радость. Насколько это вообще возможно для неё-радоваться отсутствию кого-то, кто никогда не был ей дорог. "Чем реже вижу-тем спокойнее",-сказала она себе, застёгивая куртку на все пуговицы и выходя утром на холодную лестничную площадку. Никого. Ни Кисы, ни его дурацкого голоса. Только запах чужой жареной картошки и тишина. Прекрасное утро.

Но это блаженное затишье, увы, продлилось недолго. Ровно три дня Эля наслаждалась пустой местом справа, отсутствием чужого локтя на своём учебнике и тишиной, в которой можно было наконец сосредоточиться на себе. Три дня она ходила в школу с лёгким сердцем, не ожидая подвоха. Даже бабушка заметила, что внучка стала чуть спокойнее, хотя, конечно, ничего не сказала- они обе ещё не привыкли к долгим разговорам.

На третий день счастье кончилось.

Эля уже расслабилась, решив, что Кислов взял бессрочный отпуск от учёбы, но он появился-под самый занавес, к двум последним урокам. Она вошла в класс после большой перемены и обомлела: на её горизонте, на законном месте, сидела знакомая растрёпанная макушка. Киса даже не обернулся, когда она плюхнулась рядом, демонстративно громко отодвинув стул. Он просто сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел в окно, за которым моросил противный ноябрьский дождь.

"Пришёл,- мрачно подумала Эля.- Явился, не запылился".

Следующие сорок минут прошли по уже накатанному, знакомому сценарию. Едва учитель начал что-то диктовать, Киса повернулся к ней-с той самой наглой, но при этом почему-то не вызывающей желания ударить физиономией.

- Эль,-сказал он вполголоса,-дай листочек, а? Два листочка. И ручку, моя куда-то делась.

Эля, не поднимая головы, молча вырвала из своей тетради два листа и протянула, даже не взглянув. Он взял, повертел в руках, хмыкнул и через минуту снова зашептал:

-А списать? Я ничего не понял с прошлого раза. Ну дай глянуть, ты же умная.

Она стиснула зубы. Слишком умной она не была, просто понимала. Пододвинула тетрадь. Он быстро, пока учитель не видел, переписал несколько строчек кривым, почти нечитаемым почерком, затем вернул тетрадь и снова откинулся на стуле, делая вид, что добросовестно учится.

"И зачем было приходить?- думала Эля, с силой нажимая на стержень ручки.-Только чтобы меня довести".

Однако где-то глубоко, на самом дне этого раздражения, шевельнулось нечто неуловимое-может, досада на то, что она уже запомнила, как пахнет его кофта, когда он наклоняется к её тетради. Но Эля быстро задушила это чувство на корню. Она не собиралась ни привыкать, ни тем более-прощать вторжения в свою жизнь.

К концу урока он снова попросил ластик. И снова-посмотреть, что записано на доске. И снова-"Эль, а ты домашку сделала? Ну дай, я сейчас быстро, учительница не видит".

Она дала. Потому что спорить с ним было бессмысленно. А ещё потому, что в глубине души, которую она ни за что бы не признала даже самой себе, этот бесконечный "дай дай дай" начинал казаться почти привычным. Как скрип половицы в коридоре. Как шум дождя за окном. Как что-то, что не радует, но уже не пугает.

"Господи,-подумала Эля, когда прозвенел звонок и Киса, даже не попрощавшись, вылетел из класса, оставив на парте мятый листок.-Он меня когда-нибудь доведёт до белого каления".

И всё же, когда она вышла из школы и увидела его спину, сворачивающую в их общий двор, она не почувствовала привычной злости. Только усталость. И смутное, непрошеное понимание, что их с Кисой теперь что-то связывает-пусть это "что-то" было похоже на привязанность кошки к надоедливому цветку на подоконнике.

Эля никогда не любила вечера на улице. Вообще не любила бывать вне дома-там было слишком много людей, слишком много звуков, слишком много взглядов, которые, как ей казалось, липли к ней, оценивали, осуждали. Дома, в своей комнате, она могла хотя бы притвориться, что мира не существует. Но сегодня пришлось нарушить собственные правила.

К бабушке неожиданно приехала подруга-ещё из прошлой жизни, когда бабушка была молодой, звонко смеялась и не носила тёмные платки. Они сидели на кухне, пили чай с вареньем и говорили без умолку о каких-то своих, давно забытых всеми остальными вещах. Эля не хотела подслушивать. Ещё меньше ей хотелось мешать своим привычным ритуалом-громкой музыкой из колонки, под которую она обычно делала уроки или просто лежала, глядя в потолок. Бабушка, к слову, уже довольно быстро привыкла к этим басовитым битам и странным текстам, которыми внучка оглушала квартиру. Но сегодня гостья вряд ли оценила бы такой аккомпанемент.

"Придётся выходить",- с тоской подумала Эля, ставя телефон на зарядку и натягивая первое попавшееся.

Она завязала кроссовки-туго, как перед побегом,-накинула на плечи тёмно-синюю зипку, сунула в карман наушники, пачку сигарет и ключи. Зеркало она проигнорировала: не хотелось смотреть на своё усталое лицо с синяками под глазами. Последний взгляд на прихожую-и она выскользнула за дверь, тихо щёлкнув замком.

Лестница встретила её привычным запахом чужой жареной картошки и сыростью. Эля быстро вставила наушники, выбрала плейлист погромче-так, чтобы музыка перекрывала шаги, ветер за окном и собственные мысли. На улице вечер уже сгустился до лиловых сумерек, фонари ещё не зажглись, и двор казался вымершим.

Она не пошла в свой двор-там всё равно вечно ошивались какие-то компании. Вместо этого свернула за угол, в соседний, такой же панельный, с облезлыми качелями и ржавой каруселью. Тут не было ни души. Детская площадка, заброшенная к ночи, выглядела даже уютно-как место, где никто не спросит, кто ты и что здесь делаешь.

Эля подошла к карусели- той самой, круглая, с железными поручнями, на которой в детстве, наверное, крутились местные малыши, пока мамы сидели на лавочке. Сейчас она была пуста. Девочка осторожно села на холодный металл, обхватила руками поручень, оттолкнулась ногой. Карусель лениво провернулась раз, другой- со скрипом, от которого по спине пробежал холодок.

"Хорошо,- подумала она, глядя на тёмные окна соседней девятиэтажки.- Никого. Тишина".

Музыка в наушниках играла что-то тягучее и грустное. Эля откинула голову назад, закрыла глаза и представила, что она-одна во всём этом городе. Ни бабушки, ни Кисы, ни школы, ни дурацкого дня рождения. Только она, осенний ветер и карусель, которая скрипит, как старая дверь, и никуда её не увозит.

Она не заметила, как в соседнем подъезде хлопнула дверь. И как кто-то, сунув руки в карманы, вышел на улицу, потягиваясь и зевая. И как этот кто-то, увидев на пустой площадке одинокую фигуру в тёмной зипке, вдруг остановился и прищурился.

Мир был тесен. Особенно когда в одном доме живут двое, которым суждено вечно натыкаться друг на друга.