1 глава. Шоколадка

Эля только переехала в Коктебель совсем недавно-этот приморский посёлок с горбатыми улочками и запахом солёной полыни всё ещё казался ей чужим и неуютным. Переезд стал вынужденным: после гибели родителей опеку над девочкой сначала взяла на себя тётя. Но взрывной, непредсказуемый характер племянницы, её резкие смены настроения и глухая замкнутость оказались для женщины непосильным испытанием. Не выдержав постоянных конфликтов, тётя написала отказ. Так Эля оказалась у бабушки-женщины, которую до того дня знала только по редким, обрывочным рассказам родителей. Никогда прежде они не виделись, и теперь две чужие друг другу женщины вынуждены были учиться жить под одной крышей.

Особенно тяжело приходилось в школе. Врываться в середине учебного года, да ещё и в выпускной класс,-это как прыгнуть в несущийся поезд на полном ходу. Одноклассники уже давно обросли своими компаниями, учителя-своими требованиями, а Эля, привыкшая держать всех на расстоянии, чувствовала себя лишней даже на переменах, когда звонкий гул чужих голосов бил по нервам, напоминая о том, как сильно её жизнь отличается от их беззаботной рутины.

О существовании Кислова Эля узнала лишь спустя полторы недели своей новой школьной жизни. За это время она успела мысленно нанести на карту класса все опасные отмели: кто громче всех смеётся, кто подглядывает в телефон на контрольной, а с кем лучше вообще не пересекаться взглядом. Но парта рядом с ней всё это время пустовала-аккуратно стояли подставленные стулья, и Эля уже начала привыкать к тишине справа.

А потом он появился. В понедельник, когда утреннее солнце резало глаза через грязноватые окна кабинета, в дверь вошёл парень-чуть растрёпанный, с видом человека, который ещё не окончательно проснулся. Это был Кислов. Как выяснилось в следующую же секунду, именно он значился законным хозяином пустующей парты. Учительница, не поднимая головы от журнала, бросила: "Кислов, садись, где сидел",-и парень, мельком глянув на новенькую, молча плюхнулся рядом. Так они стали соседями по несчастью-вернее, по парте, что в выпускном классе, наверное, одно и то же.

Киса -именно так его называла большая часть класса-появлялся в школе на удивление редко. Пару раз в неделю-и то считалось удачей. Для остальных учеников такое расписание было немыслимым, но Киса, казалось, жил по каким-то своим, неведомым правилам, и учителя уже давно махнули на него рукой.

Когда же он всё-таки приходил, его рюкзак оказывался наполовину пуст: ни нужной тетради, ни учебника, ни даже простого листка бумаги. Всё это он неизменно просил у Эли-с таким видом, будто так и надо. "Дай листочек",- бросал он, щёлкая пальцами по крышке её тетради, или просто без предупреждения заглядывал к ней в учебник, наклоняя голову так близко, что она чувствовала запах его кофты-дешёвый табак и мята.

Эля не хотела ни с кем общаться. Она вообще предпочла бы сидеть в полной тишине, спрятавшись за высокой стопкой книг. Но вынужденное соседство диктовало свои условия. К тому же Киса говорил без остановки-про вчерашнюю тусу, про учителя, который его «достал», про то, как он опять проспал первый урок. Она же в ответ лишь молча протягивала ему то вырванный из тетради листок в клетку, то просто пододвигала учебник на середину парты, чтобы ему было видно. Ни одного лишнего слова. Ни одной улыбки.

Единственное, что она сказала ему за всё это время,- своё имя. Фамилию Киса узнал позже от учителя, когда тот вызывал её к доске. Учитель громко произнёс: "Иселина Эльвира, к доске",и по классу прокатился лёгкий шумок. Киса же лишь присвистнул и повернулся к соседке с новым вопросом: "Так ты, выходит, Иселина?" Она ничего не ответила. Но с того дня он иногда дразнил её полным именем-вполголоса, только для них двоих.

Каждый раз, стоило ему открыть рот, Элю охватывало глухое, почти физическое раздражение. Этот его вечный, ничем не прикрытый треп о пустяках, шуточки, которые в другой ситуации могли бы показаться безобидными,-всё это било по нервам, как камешки, летящие в стекло. Она вообще не любила пустых разговоров. Да что там-она не любила людей. Не хотела с ними сближаться, слушать их истории, впускать в свой мир, который после смерти родителей стал тесным, как шкаф с острыми углами. Общаться с Кисой приходилось вынужденно, но внутри каждый раз всё сжималось в тугой комок.

Однако судьба, кажется, решила подшутить над ней по-крупному. В один из редких дней, когда Кислов соизволил явиться на уроки, на календаре случилось то, чего Эля больше всего не любила,- её день рождения.

Она надеялась, что он пройдёт незаметно. Но надежды рухнули в самом начале первого урока, когда классная руководительница, жизнерадостная женщина с громким голосом, вдруг хлопнула в ладоши и объявила на весь класс:

-Ребята, сегодня у нашей новенькой, Эли Иселиной, день рождения! Давайте поздравим!

Класс зашумел, кто-то неуверенно захлопал, несколько человек обернулись, разглядывая её с любопытством, будто она была диковинным зверьком. Эля почувствовала, как к лицу прилила краска -не от радости, а от острого, почти болезненного желания провалиться сквозь землю. Она ненавидела быть в центре внимания. Ненавидела эти дежурные улыбки и вынужденные поздравления от людей, которым на неё наплевать. "Спасибо",-выдавила она, глядя в парту, и прозвенело это так тихо, что никто, кроме соседа слева, скорее всего, не услышал.

Когда шум стих и все вернулись к своим делам, Эля тяжело опустилась на своё место, надеясь, что этот кошмарный ритуал окончен. Она успела выдохнуть-и тут с правой стороны раздался знакомый, вкрадчивый голос.

Киса, естественно, не промолчал.

Он чуть наклонился к ней, положил локти на край её учебника и, ничуть не смущаясь, начал говорить. Что именно-Эля уже не слушала. Где-то внутри снова вспыхнула злость, смешанная с отчаянием. "Только не сегодня,- подумала она.-Только не сейчас. Просто заткнись". Но он, разумеется, не заткнулся. Потому что Киса вообще никогда не замолкал, когда это было нужно.

После того злополучного утра, когда классная руководительница устроила публичную казнь в виде поздравления, Киса исчез. Эля даже выдохнула с облегчением: на переменах соседняя парта пустовала, и никто не лез с разговорами. "Ну и отлично,-подумала она.-И не возвращался бы".Но к началу пятого урока-самого последнего в расписании, когда все уже устали и ждали только звонка-её сосед всё-таки появился. Без рюкзака, с растрёпанными волосами и видом человека, который только что проснулся во второй раз за день.

Учительница что-то монотонно вещала у доски, Эля делала вид, что слушает, когда вдруг с правой стороны что-то мягко стукнуло о её тетрадь. Она опустила глаза: на тетради в клетку лежала обычная плитка молочного шоколада-та самая, в синей обёртке, которую продают в ларьке неподалёку.

Эля непонимающе уставилась на неё, потом перевела взгляд на Кису. Тот не смотрел на неё-уставился в свою пустую тетрадь, делая вид, что что-то записывает. Но уголок губ чуть подрагивал.

-С днём рождения,-сказал он тихо, не поворачивая головы. Так, чтобы услышала только она.

В груди у Эли что-то кольнуло-то ли раздражение, то ли что-то другое, чему она не хотела давать имени. Она заставила себя выдохнуть и процедила сквозь зубы:

-Спасибо. Не стоило.

И, даже не взглянув на шоколадку, пододвинула её обратно к нему, прямо поверх его тетради. Вот и всё. Она сказала всё, что хотела. Она не берёт подарков от чужих людей, тем более в такой день, когда каждый жест кажется фальшивым или вынужденным.

Но Киса не сдался. Шоколадка пролежала на границе между ними почти половину урока-молчаливая, ничья, неудобная. Эля делала вид, что её не существует. Он-что она всё ещё лежит на его территории. А потом, когда учительница повернулась к доске, чтобы написать формулу, Киса резко, одним движением, схватил плитку и-прежде чем Эля успела возмутитьсяловко затолкал её в задний карман её джинсов. Карман был маленький, тесный, шоколадка наполовину торчала наружу, и это было ужасно нелепо.

Эля дёрнулась, покраснела-от злости, от неловкости, от того, что он вообще посмел к ней прикасаться. Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Киса уже отвернулся и уставился в окно, делая вид, что ничего не произошло. Только его ухо стало подозрительно розовым.

Шоколадку она так и не выбросила. Она осталась лежать в кармане до самого дома-тёплая, почти растаявшая, с чужой настойчивостью, которую было невозможно вернуть обратно.