Часть 6

Дазаю было холодно.

Хотя, на первый взгляд, он не должен был чувствовать холод. Было лето, и беспощадная жара должна была добраться и до него, особенно учитывая его многослойный повседневный образ. Но тепла он не чувствовал.

Справедливости ради, кровь на его запястьях была тёплой, но это ощущение не было приятным. В любом случае, он к нему привык.

Но съедающий холод всё равно заставлял его проводить лезвием по коже, погружая в иллюзию чего-то знакомого. Он давно даже не задумывался о подобном, но такова жизнь.

И его жизнь сейчас была пиздецки отвратительной.

Потому что он ничего не чувствовал. Неважно, как сильно он пытался. Каждый день казался повторением предыдущего в бесконечной, неразрывной петле скуки. Он совсем забыл о своей цели, благодаря которой существовал до этого; он в принципе с трудом мог вспомнить, где свернул не туда и какие решения привели его к такой жизни. С каждой прошедшей минутой он чувствовал, будто снова возвращается к старым привычкам, и не знал, как это остановить.

Так что он сидел на полу в ванной, безэмоционально глядя на закрытую дверь. Дверная ручка будто насмехалась над ним, напоминая о потрёпанной входной двери, которую он не мог заставить себя открыть. Холодное и кусающееся оцепенение, что настигло его в тот роковой день четыре года назад, снова возвращалось.

Но Чуи больше не было рядом, чтобы открыть дверь, как он сделал тогда. Рядом не было никого.

Никого, кто стёр бы кровь с его запястий или успокоил бы его, пока он плакал. Хотя по факту он даже заплакать не мог, пусть и хотел: может, так он был бы менее похож на пустую оболочку и почувствовал бы себя лучше.

Но даже если бы он заплакал, рядом не было никого, кто удерживал бы его в своих надёжных руках.

Так что ему надо было что-то с этим делать. Дазай знал, что это глупое решение, но тихий голос в его голове всегда нашептывал отвратительные вещи, заставляя закрыть глаза на возможные последствия.

Поэтому он просто сдался.

Он на удивление твёрдо держал наполненный шприц в руке. Дазай чувствовал слабый запах дыма от зажигалки, но не мог до конца осмыслить свои действия, когда взял горячую ложку во вторую руку и приставил шприц к выпирающей вене на предплечье.

Холодное прикосновение иголки по-странному отрезвляло, и ему на мгновение стало спокойно, когда после маленького укола боли он надавил на поршень, отравляя себя наркотиком.

Он вводил содержимое шприца в кровеносную систему и чувствовал, как химикаты проникают в его организм. Дазай делал всё поразительно невозмутимо, будто это было чем-то рутинным, как чистка зубов или завязывание шнурков.

Приём героина не должен был стоять в одном ряду с такими обыденными действиями.

И Дазай знал это, но пробирающий до костей холод не давал ему думать рационально.

Он слабо отбросил шприц в сторону и прислонил голову к стене, ожидая, когда наркотик подействует. Его тело наполнилось теплом быстрее, чем он предполагал, во рту пересохло. Он пытался сдвинуться с места, но потяжелевшие конечности якорями придавливали его к полу. Все мысли постепенно выветривались из головы, вытесненные наркотиком.

Но Дазай всё ещё ничего не чувствовал.

Порезов на запястьях и химических веществ в организме всё равно было недостаточно, чтобы подарить ему ту эйфорию, которую он отчаянно искал. Появившееся тепло не согревало, оно просто было, как надоедливое жужжащее над ухом насекомое. Оно совсем не помогало сбежать от пустоты, что он испытывал.

С каждым днём ему было всё сложнее выжать из себя что-то хоть отдалённо похожее на эмоции, так что ему было просто скучно. Стиснув зубы, он цапал ногтями шею, оставляя алеющие следы на коже, мечтая, чтобы всё это просто прекратилось.

И его желание вдруг исполнилось.

Дверь открылась.

Его руки замерли на шее, и он посмотрел вверх, хотя картинка перед глазами расплывалась. Однако даже под наркотиками он узнал стоящего в пороге Чую.

И Дазай знал, что тот застал отвратительное зрелище. Кровь. Металлическая ложка и зажигалка. Пустой шприц. Помутневший взгляд Дазая. Но он с трудом сейчас мог думать, так что вместо этого внезапно начал чувствовать.

Прошло много времени с тех пор, как он так ярко что-то чувствовал, но когда он увидел Чую с отражающимися на лице злостью, ужасом и грустью, глубоко внутри него что-то загорелось.

Кто-то всё-таки открыл дверь.

И он улыбнулся, опьянённый этим чувством. Потому что это было как раз то, что он искал. Он даже не пытался сопротивляться, когда сильные руки подняли его вверх; его тело абсолютно обмякло.

Он был переполнен чистым блаженством, наблюдая за плывущими очертаниями мира вокруг, пока в груди расцветало что-то, что только он мог описать как удовлетворение.

Хотя на самом деле... нет. Это напоминало какой-то кошмар.

Он заметил бы весь ужас ситуации, если бы понимал, почему те голубые глаза были наполнены слезами или почему он слышал, как кто-то отчаянно повторял его имя, но Дазай не осознавал, что происходит. Он не мог думать. Он только чувствовал. Не физически, а эмоционально.

Но это всё равно не продлилось долго, как и всегда. Потому что в конце концов он оказался в комнате, наполненной бесконечно светлой пустотой. Те красивые, полные эмоций глаза исчезли, и вместе с ними ушло и чувство, к которому он так долго стремился.

Но тот взгляд картиной всплывал в памяти, когда он закрывал веки, так что он просто лежал, пытаясь ухватиться за воспоминания о голубых глазах, скрытых за пеленой слёз, пока действие наркотика постепенно сходило на нет.

Даже когда лёгкость в голове сменилась на тошноту, в мыслях всё равно были только насыщенные рыжие волосы и веснушки.

Дазай снова начинал контролировать своё тело, хотя конечности оставались тяжёлыми. Ему казалось, будто он разваливается на части, но слабость не позволяла ему двигаться, так что он просто смирился с этой болью. Зато у него хотя бы появилось что-то, на чём можно было сосредоточиться.

Он чувствовал, что снова падает в темноту, и оказался прав: вскоре его тело больше не смогло поддерживать его в сознании. Его мышцы расслабились, в голове всё ещё мелькали яркие образы, и он начал проваливаться в глубокую дрёму.

***

Было тепло.

Это была первая мысль, которая пришла Дазаю в голову, когда он проснулся утром.

Его глаза резко распахнулись, потому что ему было тепло. Он глянул вниз. На нём лежал плед — не тот невероятно мягкий, а обычный, пахнущий антисептиком, но всё равно согревающий. Он смутно осознал, что находился в больничной палате.

В метре от его койки сидел Чуя с тёмными кругами под глазами.

Дазай принял сидячее положение, и от внезапного движения рыжий повернул голову с расширенными от удивления глазами, но вскоре его взгляд стал спокойнее.

— Ты очнулся.

Брюнет некоторое время молчал, пока в его памяти проносились события прошедшей ночи. Он вспомнил лезвие, шприц и… чью-то улыбку.

Улыбку, которую он не видел уже четыре года.

Так что он был удивлён, что всё ещё жив.

— Что случилось? — осипшим голосом спросил Дазай.

Чуя недоверчиво приподнял бровь.

— Я собирался спросить то же самое.

В воздухе повисло напряжение, пока Дазай вспоминал, что именно произошло. Лезвие. Наркотики. Он в защитном жесте обхватил себя руками.

— Мне надо было что-то почувствовать.

Взгляд Чуи едва заметно смягчился, но Дазай всё равно уловил это изменение. Как и всегда.

— Значит, лучше тебе не стало.

Дазай вздохнул:— Если употребление героина ты не считаешь за «стало лучше», тогда нет. Не стало.

Мягкость исчезла из взгляда Чуи, вместо этого он пытливо посмотрел и слегка повысил голос, когда начал говорить:— Так это был героин? О чём ты только думал?

— Я уже сказал, мне надо было что-то почувствовать, — на выдохе пробормотал Дазай. Он вздохнул и сбросил с себя плед, свесив ноги с койки, чтобы встать. Чуя поднялся вслед за ним.

— Не надейся, что сможешь просто уйти, — сказал Чуя, хватая Дазая за запястье. — Во-первых, наркотик ещё остался в твоей крови, во-вторых, нам надо поговорить о том, что вчера случилось.

Их взгляды пересеклись, и в мыслях Дазая снова промелькнула картинка голубых слезящихся глаз. У него закружилась голова.

— Я просто хотел покончить со всем этим. Здесь не о чем говорить.

Хватка на запястье Дазая стала сильнее, и рыжий шагнул ближе.

— Дазай, — выдохнул Чуя, — ты не можешь так со мной поступать.

По какой-то причине после этих слов головокружение лишь усилилось, и внезапно Дазай почувствовал, что его разрывает от злости.

— С тобой? — прошипел Дазай. — Не будь таким эгоистом, Чуя. Я никогда не просил тебя снова со мной пересекаться. И твоей помощи я тоже не просил.

Он вырвал запястье из чужой хватки. Чуя нахмурился, скрестив руки на груди, но сквозь раздражение на его лице проглядывался отпечаток боли после того, как Дазай одёрнул руку. Чуя вздрогнул, но Дазай в своей ярости этого даже не заметил.

— Что ж, очень, блять, жаль, Дазай, но ты втянул меня в это дерьмо ещё в тот день, когда мы только познакомились.

Дазай опустил голову и прикрыл глаза. Сил разговаривать не было, да и говорить было нечего.

— Ты хоть представляешь, о чём я подумал, когда увидел тебя лежащим там? — спросил Чуя. Дазай не ответил. Потому что он об этом даже не задумывался. — Я решил, что ты мёртв. Что мой худший кошмар стал реальностью.

Дазай неверяще мотнул головой.

— Твой худший кошмар? На твоём месте я бы радовался. — Это была правда. Но лицо Чуи осталось непроницаемо холодным.

— У тебя нет никакого права говорить, как я должен себя чувствовать, — сказал Чуя; его голос угрожающе понизился.

Дазай просто говорил так, как действительно думал: всем было бы лучше, если бы он умер.

— Я просто пытаюсь сказать, что ты раздуваешь из мухи слона, — ответил он, беспечно пожимая плечами, пока глаза Чуи горели от ярости.

— Ты что, шутишь надо мной? — Раздражение в его голосе всё росло, пока Дазай спокойно стоял рядом, сузив глаза.

— А похоже на то?

И после этих слов Чую словно перемкнуло.

— Раздуваю из мухи слона? Я раздуваю из мухи слона?! — прокричал Чуя. Дазай напрягся, когда Чуя со злобой схватил его за грудки.

— Да.

— Ты хоть представляешь, как часто за последние четыре года я не мог уснуть, потому что думал, что прямо сейчас ты можешь валяться мёртвым где-то в канаве или болтаться в петле?! — орал Чуя, встряхивая Дазая вместе с каждым сказанным словом. — Ты даже понятия не имеешь, как мне было тяжело! Ты, блять, понятия не имеешь, Дазай! Потому что тебя не было рядом!

— Как тебе было тяжело? — У Дазая внутри что-то взорвалось, когда он мысленно вернулся в ту бесконечную череду дней, что он провёл в попытках держаться в тени и справиться с горем от потери друга, размышляя, стоило ли вообще покидать мафию. — Ты ничего не знаешь, Чуя. Мой уход вообще тебя не касался. Я никогда не хотел, чтобы ты жалел меня.

Дазай буквально выплюнул последние слова, хватая Чую за запястья, чтобы предупредить возможный удар. Чуя нахмурился от его тона и быстро вырвал руки из хватки Дазая.

— Да ты что? Ох, прости меня за то, что у меня есть ебучее сердце и что я способен заботиться о ком-то. Но ты ведь не знаешь, каково это, правда, Дазай? Ты же всегда заботился только о себе.

Комната погрузилась в тишину, пока они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Дазай медленно вдыхал и выдыхал, пытаясь избавиться от кипящей в нём злости. Он быстро успокоился, и когда он снова начал контролировать свои эмоции, он прокрутил в голове слова Чуи.

— …Я забочусь и о тебе тоже.

Чуя фыркнул и опустил голову, его нижняя губа задрожала.

— Если бы это было так, ты бы меня не оставил.

Эти слова просачивались в каждый уголок души Дазая, но всё, что он мог сделать, это молча смотреть в блестящие от слёз глаза Чуи. И только тогда он понял, что всё, что он видел вчера ночью, всё, что дарило ему успокоение и счастье, находилось прямо перед ним.

Но он больше не чувствовал себя радостным. Эмоции, поднимающиеся из глубины его души, были уродливыми и жалкими; ему стало больно и страшно, потому что те слова набатом продолжали звенеть в ушах: Чуя был прав? Дазай и правда не заботился о нём?

— Чуя…

Рыжий развернулся и, спрятав руки в карманы, поспешил уйти. Дазай вскинул ладонь, пытаясь остановить его и убедить, что ему и правда было не всё равно, но его пальцы мазнули в нескольких сантиметрах от спины Чуи, хватая лишь прохладный воздух больничной палаты.

— Чуя!

Но тот его проигнорировал. Дазай так и застыл с поднятой рукой и тяжестью в груди от тоски и сожалений, наблюдая, как его бывший напарник выходит за дверь — подальше от этой неразберихи в их отношениях, — и его буквально передёрнуло от чувства дежавю.

Потому что это был не первый раз, когда он оставался стоять в одиночестве, неспособный дотянуться до того, кто ускользнул из его хватки.

И, прямо как четыре года назад, в панике он осознал, что если ничего не предпринять, если ничего не изменится…

…В конце концов он просто его потеряет.

***

Ты не можешь продолжать убегать,

Сбрасывая себя с кровати,

Ударяя себя по голове,

Потому что от этого и мне становится больно.

***