4/3

— И что мне делать?

Нил бросает взгляд на параллельную вкладку с тем самым диалогом, который открывать снова слишком страшно.

Первый раз он открыл его случайно, даже не задумавшись, кто именно мог написать. Только прочитав сообщение, решил посмотреть на отправителя, чтобы разобраться. Потом перечитал ещё раз и быстро закрыл, пока окончательно не вскипел.

А сейчас сидит, пытается выровнять дыхание и хоть немного собрать голову в кучу.

— Для начала открой шампанское.

— Жан!

— Представляешь, хоть у кого-то из вас есть яйца.

Нилу вот вообще не смешно. У него истерические хихи дерут горло и с болью взрываются где-то внутри.

Это же был обычный день. Такой прекрасный день. Такой прекрасный вечер.

Вчера он побывал на тренировке, выписал все спорные моменты, буквально вдохнул дух экси напрямую, а не через экран. Всю ночь пересматривал старые игры, а днём даже смог остаться незамеченным в школе.

Ещё и новая серия сериала вышла. Нил уже сел за компьютер, открыл энергетик и пачку чипсов, притащил плед с кровати и начал искать ту самую новую серию.

И тут — сообщение.

«Долго ещё собираешься прятаться?»

И весь мир рухнул.

— Мне вот сейчас твой юмор вообще не к месту, — выдыхает Нил.

И это правда.

Внутри всё неприятно зудит, под кожей по венам ползают муравьи, и он сам не понимает, как от этого чувства избавиться.

А Жану, похоже, пиздец как смешно, будто Нил ему пересказывает новую серию третьесортного ситкома. Смеха за кадром только не хватает.

— И где ты нашёл юмор? — Жан спрашивает серьёзно. Только у Жана любая интонация звучит серьёзно, поэтому Нил ему ни на секунду не верит. — Честно признаться, я был уверен, что этот вратарь на тебя окончательно забил. Но, видишь, бог всё-таки есть и таким обалдуям, как ты, помогает.

Вот тут Нил уже согласен. И с тем, что Эндрю на него забил, и с тем, что сам он оболдуй.

Жан как-то скидывал ему статью про людей, которые ненавидят находиться в социуме, но при этом от него полностью зависят.

Там ещё было объяснение: мол, недолюбили родители, вот и пытаются потом восполнить эту нехватку внимания через окружающих.

Нил уже давно заметил за собой странность. Он быстро устаёт от людей, от постоянного общения, вовлечения, необходимости что-то обсуждать и поддерживать интерес. Он ненавидит заводить друзей, ненавидит тех, кто требует слишком много внимания, и особенно тех, кто лезет в душу без приглашения.

Нила невозможно вытащить погулять. В школе он почти все перемены проводит в радио-кабинете, стараясь не высовываться в общие коридоры.

Диалоги, которые заходят дальше банальных приветствий, сворачивает мгновенно.

Это не объяснить. Это можно только прочувствовать.

И Нил чувствует усталость.

Нежелание чем-то делиться.

Но в пространствах, не связанных с прямым общением, наоборот чувствует безумную тягу. Там, где можно выложить фото, сказать что-то, и тебя услышат, но не смогут перебить.

Считайте Нила эгоистом, психопатом, человеком с раздвоением личности — ему всё равно.

Он и сам не знает, как это назвать. Просто ему хорошо там, где он сейчас.

И менять это не собирается.

А история с Эндрю стала отдельным пунктом в списке психических расстройств.

Кто вообще сказал, что из утренних новостей нельзя сделать личный дневник?

Директор. И банальная логика.

Ведь личное — оно на то и личное, чтобы оставаться только с тобой и с теми, кому ты доверяешь.

Только у Нила эти понятия немного искривлены.

Он включает микрофон и язык сам двигается, не чувствуя костей.

Входит в состояние нирваны, из которого выдернуть его может разве что внезапно залетевшая директриса. Как даст по шапке и вот уже голова на месте, а всё, что произнёс до этого, стерлось из памяти.

Нет, Нил от своих слов не отказывается.

Личное — оно же и есть самое искреннее, то, что спрятано где-то на подкорке, чего сам признать боишься.

И всё из этого списка за последние два месяца он бы обязательно сделал, если бы Эндрю позволил.

Только сказать это вслух не может. Да даже просто взглянуть в глаза не получается, без этого скручивающего, тошнотного состояния неловкости.

Стоит только встретиться взглядом и вся его внутренняя тирада глохнет. Сердце заходит галопом, кожа нагревается, и Нил бы с радостью закопался под землю, если бы кто-то мог слышать, что творится у него в голове.

А ведь могут.

Только ничего с этим не делают.

Поправка: не делали.

Не делали так долго, что Нил и дальше говорил, говорил, говорил, не чувствуя преград.

Если бы Эндрю подошёл и сказал прямо:

«Что ты, блядь, несёшь? С таким, как ты, я даже говорить стремаюсь»

Нил бы понял.

Да, было бы больно.

Безумно больно.

Но это бы разрушило иллюзию, ту, что его маленькие шалости просто не замечают. Или, хуже, позволяют.

Это бы разрушило и самого Нила.

Но кому в школьные годы не разбивали сердце?

Он бы выжил.

Поплакал бы в микрофон, и, возможно, больше никогда не заговорил об Эндрю.

А так...

Код красный.

Вас заметили.

— Я тоже так думал, — тихо произносит. — Но что мне теперь делать?

И это ключевой вопрос.

В своих фантазиях Нил, конечно, доходил до стадии, где Эндрю наконец обращает на него внимание, и живут они долго и счастливо. Именно так.

Без промежутков.

Без этих «а потом».

Потому что Нил в душе не ебет, что должно быть между.

Пошлют его, изобьют, или Эндрю, как принц из диснеевских сказок, приедет на белом коне и заберёт его от злой мачехи. Он просто не способен представить середину, только финал.

Есть две переменные, которые Нил не может обработать даже гипотетически.

Во-первых, отношений у него никогда не было.

Все, кто к нему клеился, вызывали лишь омерзение.

Просто отношения ради отношений ему не нужны.

Жан говорил:

— Наберись опыта. Потом будет легче.

Нил даже не знает, насколько отчаянным человеком он выглядит со стороны, но точно знает — опыт ради опыта не его путь.

Да о чём он вообще?

У Нила все люди вызывают отвращение, если это не Эндрю.

Есть теория, что каждому человеку на планете предназначен другой человек. И Нил в неё верит.

Возможно, не он предназначен Эндрю.

Но Эндрю точно предназначен ему.

Нил хочет говорить с ним до самого утра, узнавать вкусы, выискивать тайные мелочи, чтобы потом бережно их дарить.

И пусть это звучит безумно слащаво и наивно, но... это правда.

Вторая переменная заключается в том, что Нил просто не может представить, что сделает сам Эндрю. Они знают друг друга ровно на ноль, а исходя из этого выводы делать сложно.

— Нил, ты сам чего хочешь? — Жан наконец включается в диалог.

Раньше ответ был простой: хочу Эндрю.

Хочу познакомиться, пообщаться, быть рядом.

Хочу всё, что озвучиваю в прямом эфире.

А сейчас Нил не знает, куда себя деть. Будто вокруг расставлены капканы, и любой ответ неверный.

Нет, он до сих пор хочет всего этого. Но пропасть между «хочу» и «сделай» с каждой секундой становится всё шире.

Нил ведь никогда с Эндрю толком не общался.

Любая фраза может быть понята неправильно.

Любое слово всё испортить.

Нилу кинули палку, а он не знает, как открыть пасть, чтобы её подобрать.

Беда.

— Его, — просто отвечает Нил и тут же морщится, от того как это эгоистично и неправильно звучит.

Нил хотел не «его», а «с ним».

Хотел тихо подобраться на цыпочках и устроиться где-то под боком, чтобы никто не заметил, но если заметят, не прогнали.

И от этого так болит голова.

Потому что у Нила она явно не на месте. Он хочет одного, думает другое, а делает третье.

Правильнее, наверное, было бы ещё два месяца назад просто подойти к Эндрю в коридоре,

а не орать на всю школу, на что он там дрочит по ночам, а потом сидеть каждую перемену с сердцем в тахикардии.

Но имеем, что имеем.

Точнее — не имеем.

И, наверное, не будем.

Твою мать.

— Тогда хватит мять кота за причинное место и ответь ему уже. Ты же к этому всё вёл? — Не уверен. — Вот и радуйся. На тебя наконец-то обратили внимание.

Обратили-то обратили.

Только если разобрать сообщение Эндрю на слова и добавить фирменную интонацию,

то на миролюбивое приглашение это точно не похоже.

Скорее — на угрозу.

— Это не похоже на доброжелательность, — бормочет Нил.

Жан тяжело выдыхает, ёрзает на кресле.

— Давай ты не будешь решать за других, с какой интонацией они пишут.

— Я его заебал, — тихо говорит Нил.

Очевидно.

Если врать до конца, можно сказать: да кто знал, что так выйдет. Я просто... флиртовал? А он неправильно понял и теперь злится.

Но если честно — каждый раз, отключая микрофон, Нил отсчитывал секунды до того момента, когда ему придут подправить лицо.

Потому что не может быть в человеке столько терпения. Когда-то это должно было прогнуть.

И если Эндрю не заинтересовался в начале, значит, дальше голос Нила только раздражал.

А этот взгляд на тренировке...

У Нила от него, конечно, колени подкашивались,

и кровь начинала циркулировать в одном месте,

но ненависть в этом взгляде душила до комы.

Нил знает, что его ненавидят.

Нил просто не может остановиться.

И теперь он пожинает плоды собственных ебанутых поступков.

— Это очевидно, — отвечает Жан.

И Нил возмущается, хотя минуту назад думал точно так же.

— Но я этого не хотел!

— А по-другому у тебя бы не вышло.

— Жан, ты не помогаешь.

— А что ты хочешь услышать? Если бы мне кто-то в прямом эфире описывал, как отсосал бы за шкафчиками в раздевалке, а потом бегал, как от чумы, по всей школе — я бы тоже нихера не понимал.

— Я делаю это не специально...

Нил чувствует, как щеки начинают гореть.

Он помнит тот вторник. Его тогда реально занесло, а остановить было некому.

— И это тебя никак не оправдывает, — Жан не смягчается. —Нил, у тебя появился шанс, а ты сидишь и выписываешь мне целые простыни,

вместо того чтобы написать пару слов своей «самой горячей звезде экси».

Он делает паузу.

— Я это не к тому, что ты мне надоел. Просто... сам подумай. Стал бы Эндрю писать тебе спустя два месяца, если бы просто хотел послать? Что ему раньше мешало? Мне кажется, он наконец-то понял, какой ты трус, и что свои мысли ты умеешь высказывать только тогда, когда его не видишь. Честно, я такое впервые вижу. Но с тобой это почему-то работает.

И это тоже работает.

Нил чувствует себя усталым до ломоты в костях, до пустоты в голове, но при этом удивительно спокойным. Будто ему в грудь залили ведро бетона, прибив к земле и притушив все лишние эмоции.

Он благодарит Жана за его местами ехидную, но всё же полезную речь и сбрасывает звонок.

С Жаном на телефоне отвечать Эндрю было бы проще. Моральная поддержка, ощущение, что ты не один.

Но в то же время как-то неправильно. Что-то внутри тихо подсказывает: в диалоге с Эндрю он должен быть один.

Даже если начало сопровождалось теневым саппортом, продолжать Нил обязан сам.

Он медленно наполняет лёгкие. Возвращается в злополучный диалог.

«Долго ещё собираешься прятаться?»

Очищает голову и пишет:

«От тебя никогда, сладкий»

Отправляет.

Через секунду перечитывает и паника пробивается сквозь бетон. Тянется удалить сообщение, но в тот же миг оно уже помечено прочитанным.

И сердце стучит.

Эндрю набирает сообщение...

Тук-тук.

Тук-тук.

«Лжец»

Пальцы действуют сами:

»)»

Тук — пиииииииип.

Голова ударяется о стол, но боли Нил не чувствует.

Секунда оглушения и вот уже подступает настоящая боль.

— Ауч, — морщится, подставляет руку под лоб.

По звуку — Эндрю ответил.

По ощущениям — Нил мёртв.

Несколько секунд медитации, принятия себя, удушения накатившего отчаяния и глаза поднимаются к экрану.

«Завтра в восемь в радиобудке»«Просто поговорим»

☼

Нил никогда не замечал, как на самом деле в радиобудке тихо. И насколько здесь нечего делать.

Особенно тихо, если находишься один и чего-то ждёшь.

Нил отказывался принимать сам факт ожидания.

Он здесь — как и в любой другой день — по работе. Хотя работой это назвать сложно, учитывая, что никто не платит. Скорее хобби. Безвозмездное, местами интересное, а иногда даже необходимое.

И всё равно, хобби, которому Нил отдаёт всего себя.

Особенно этим утром.

Отдаёт настолько, что пришёл за сорок минут до эфира и боится лишний раз вдохнуть.

Окей.

Давит всё основательнее, и игнорировать это всё сложнее.

Кресло от постоянного ёрзанья скрипит так жалобно, что Нил уверен: ещё одно движение и оно не выдержит.

Из хорошего проспал всю ночь, как убитый. Это был один из плюсов эмоционально выматывающих дней. Только сейчас он бы эту ночь лучше потратил на постоянное перебирание вариантов предстоящей встречи.

Анализировать не для него, но вот подготовиться к самому худшему и не нервничать сейчас — вот этого действительно не хватало.

А Эндрю вообще пунктуален?

Нил знает, что он периодически опаздывает на тренировки.

Может, и сюда опоздает. Или вообще не придёт.

Точно.

Это всё большой розыгрыш из разряда: «Посиди, подожди, а я посмотрю».

А Нил повёлся.

Реально сидит и ждёт. Спину держит ровно, будто в неё с утра вогнали железный прут, и нервничает, как первоклассник перед первым сентября.

Забавно.

Нихера не забавно.

Но и не так трагично. Если Эндрю не придёт — это полбеды. Нил позлится, разочаруется, потом порадуется и придёт к выводу, что это лучше, чем какой-то другой исход.

И только эта мысль пеплом начинает оседать, как дверь открылась.

Эндрю заходит в узкое помещение радио-кабинета и что-то говорит. Хотя до этого Нилу вполне хватало места. Казалось, что за сутки здесь можно потеряться, а по углам прячутся двухметровые монстры.

Иллюзия перспективы.

Оказывается, помещение раз в десять уже и меньше. И они вдвоём находятся на расстоянии шагов трех.

Нил мысленно успел посчитать, а вообще-то должен слушать.

— Если я тебе отсосу, ты успокоишься?

Или не должен.

Или это до сих пор иллюзия, и Эндрю на самом деле нет, а Нил сдох от остановки сердца и сейчас позорно валяется где-то под стулом.

Подожди... что?

За неверием ударяет осознание. У Эндрю лицо спокойное и безликое, будто кофе предложил или домашку списать.

Может, у Нила правда проблемы со слухом? Ему бы к лору сходить, а то слышит какую-то ересь из своих фантазий.

Переспрашивать совсем будет тупо. Они же в помещении два на три метра, тут только не услышит откровенно тупой или глухой.

Хотя Нил уже хочет отнести себя к обоим понятиям.

— Я...

И слова застревают в глотке. Блядь, Нил не в фильме, но почему в реальности диалоги даются так тяжело?! У него же раньше получалось. Даже неплохо, если судить по количеству людей, которые к нему липли.

Роди уже что-то. Эндрю не будет ждать вечность.

Хотя раздражённым он тоже не выглядит. Скорее безучастным. Это только Нил здесь голову себе грызёт и не может связать два слова.

Скажи: Да! Да! Да!

Нетнетнет.

Да твою мать.

Построил бы Эндрю своё предложение по-другому и Нил бы давно согласился. Только вот Эндрю в одну фразу может уместить и слишком много приятного, и слишком много убийственного.

Нил согласится и что дальше?

Сделали дело и гуляем смело, если Эндрю не шутит.

Гуляем по разные стороны и друг друга больше не вспоминаем.

А это вообще не то. Это обрубок всего, даже не начавшегося.

С трамплина и сразу в обрыв.

А если Нил откажется?

Не оправдываем, но поясняем.

Нил во всех планах настолько девственник, что кроме своей руки у него никого не было.

Тупой Жан посоветовал разбавить нелепые пубертатные высказывания Нила вымышленными похождениями с несуществующими людьми.

«Потому что ты своей одержимостью только пугаешь. Покажи, что ты не помешан на Эндрю».

И показал.

Аж перестарался.

В местном сообществе заработал прозвище «Нил Даром».

А дальше уж кто как додумывал: «Даром никому не нужен» или «Всё сделает даром».

Чаще, конечно, приписывали второе.

И от этого не легче.

И, собственно, поэтому соблазн согласиться на то, чего раньше никогда не пробовал — да ещё и с Эндрю — слишком велик.

Если не брать во внимание, что Эндрю после этого, скорее всего, укатит далеко в закат, а Нилу нельзя будет даже направиться следом.

Поэтому что согласие, что отказ жгут язык одинаково, боясь одной и той же бесповоротной ошибки.

— Так ты знатное брехло.

Нил выныривает быстрее, чем успевает вдохнуть.

Что?

Он что-то пропустил, не услышал, проебался?

Взгляд находит Эндрю и впервые нет желания спрятаться.

Потому что непонятно.

А щеки колет, ноги немеют.

Так провалиться в себя — это ещё надо уметь. Нил даже забыл, что в комнате не один, и все его эмоции теперь на витрине, как открытая книга.

— Если решил поиздеваться, то лучше избей, — выдыхает Нил, отворачиваясь в сторону. — Так мне будет легче тебя возненавидеть.

— Проблемы с мотивацией? Больно тебе нужно моё участие, чтобы кого-то возненавидеть.

— Я просто не понимаю, чего ты хочешь.

— А ты думал, я знаю? Ты же всё это время орал на полшколы, как хочешь меня. Я решил — ну, вдруг правда. Проверю.

И это уже похоже на слова Жана. Только если вчера Нил мог хоть немного в них поверить, то, услышав сейчас, не верит совсем.

Может, проблема в интонации? Жан ведь порицал Нила за то, что тот подбирает неправильную интонацию для чужих сообщений, а, оказывается, был прав.

Эндрю каждое слово пропитывал насмешкой, и Нил готов провалиться в дыру или откатить время.

Хотя, наверное, стоит забить. Что там кто про него думает — плевать.

А вот на то, что думает Эндрю, забить не получается. И от этого ещё паршивее.

— Прекрасно. Проверяй. Мне только не мешай. Надо ещё новости составить.

— Сарказм — это мило, — Эндрю чуть приподнимает бровь. — Снова будешь пиздеть, какой я ахуенный? Тогда начинай сейчас. Хочется увидеть это лично.

И вот тут уже поднимается злость.

Да что Нил сделал, чтобы выслушивать унижения в своём единственном островке спокойствия?!

Да, он часто перегибал.

Да, он повёлся на провокацию и всерьёз над ней задумался, как конченый идиот.

Но это же не значит, что Нил не усвоил урок и надо его дальше гнобить.

— Я понял. Ты просто хотел убедиться, что я клоун. Подставить меня. Достаточно, или ещё попиздим?

Нил говорит слишком резко, но останавливать себя даже не собирается. Да, даже ебаный Эндрю Миньярд должен знать меру. Посмеялся и хватит.

Нилу и так с этим позором доживать оставшийся день, а потом и всю жизнь.

Но в этот момент что-то меняется.

Пауза затягивается, а Эндрю молчит. Смотрит так, будто в Ниле, где-то между лоскутов кожной ткани, зашито то, чего он сам не видит.

Слишком пристально и внимательно.

Чуть склоняет голову и говорит:

— Подставить тебя? Это ты здесь портишь другим жизнь.

— Я?! — у Нила срывается голос. — Ты мог просто... не писать!

Да правда! Просто не писать, не отвечать, не приходить!

Жить обычной жизнью, как месяцы до этого, и плевать там на какого-то Нила, которого кроет от одной мысли, что он замечен не будет.

Так же, как и от мысли, что его наконец заметят.

И не Нил привёл к этому диалогу. Не Нил, переступив порог, начал с провокаций. Не Нил добивает разрывными пулями на вылет, просто потому, что может.

Потому что на слова других плевать.

А слова Эндрю имеют вес.

И Нил чувствует сейчас, насколько это фатально.

— А ты просто мог держать рот закрытым, — говорит Эндрю.

И возразить нечего.

Можно винить кого угодно, но если вернуться к первоисточнику, там всегда окажется Нил.

— Может, тебе по нему суперклеем пройтись? Чтобы держаться было легче.

— А давай. Ни в чём себе не отказывай.

И если Эндрю сейчас действительно достанет суперклей из кармана, Нил не удивится. Потому что всё имеет своё логическое завершение. К чему-то же должно всё это привести.

Толпе мало трупа на земле. Надо ещё затоптать его ногами.

Ну и пускай.

Пусть это будет самый худший день, о котором Нил никогда не будет вспоминать, и будет вспоминать каждую ночь.

Зато всё закончится.

И может тогда наступит спокойствие.

Утомляющее, разбивающее об землю, но спокойствие.

Эндрю не тянется в карман. Не достаёт суперклей, не делает ничего из того, что предложил.

Смотрит чуть внимательнее, и Нилу кажется, что от него чего-то ждут.

Шоу?

Ага, разбежался. На сегодня хватит.

Нил будет молчать, чтобы не тешить чужое самолюбие, которое сам раздул размером с земной шар.

Хотя чёрт знает, какое самолюбие у Эндрю было до появления Нила.

Может, он каждый день дрочил на своё отражение в зеркале, а Нил просто подпитывал и так огромное.

Хотя как на это ни посмотри — такая картина вяжется с трудом.

Эндрю смотрит ещё так... Голову склонил, будто на зверюшку в зоопарке загляделся.

И Нил бы всё отдал, чтобы просто увидеть, что видит он. Ведь нельзя так смотреть и молчать минуты.

Хотя может и не стоит. А то Нил уже себя с землёй сровнял. Ещё увидит себя жалким чужими глазами и можно сразу в петлю лезть.

А потом движение вперёд и инстинктивное желание отпрянуть, которые Нил душит при зарождении.

Хочет ударить — пусть бьёт.

Нил не будет прятаться, хотя бы сейчас. Он в карму не верит и в это «всем воздастся по заслугам», потому что, наверное, кто-то там наверху точно имел в виду не самосуд.

А Эндрю просто хочет сделать что-то, и пусть его потом совесть мучает, а не Нила приступы самобичевания за то, что он снова сунул голову в песок.

Хватает секунды, чтобы преодолеть расстояние между ними. Эндрю оказывается настолько близко, что Нил чувствует запах.

Сигареты, кожанка, которую Эндрю таскает вне зависимости от сезона, и что-то резкое.

Может, лак, которым покрывают клюшки. Или краска. Или растворитель — химия, отдающая рывком и при этом гармонично вплетающаяся в остальные ноты.

Нил не заметил, когда успел зажмуриться. Видимо, труса в нём не выбить даже гордостью.

Но удара не следует.

И, открыв глаза, он видит всё того же Эндрю, только слишком низко. На уровне глаз, хотя должен быть выше.

Эндрю не смотрит на Нила. Он смотрит на дебильную бляшку ремня, которую подарил Жан чисто по приколу. На бляшке лисья лапа. Нил не такой уж больной фанат, просто ремень реально удобный. И выкидывать жалко.

Эндрю подцепляет бляшку пальцами и выставляет на показ.

— Серьёзно?

— Что ты делаешь? — голос звучит не так, как должен. Хотя... как он вообще должен звучать в такой ситуации? Нил не знает. С ним такое впервые.

Даже насмешку пропускает мимо ушей.

На лице Эндрю написано: «Ты идиот?»

А вот Нил как-то проебал момент, где расписано, что сейчас происходит. Тело ещё цепенеет, будто на него на скорости несётся машина, а он олень в свете фар. Стоит и смотрит.

И сделать нихуя не может.

— Склероз надо лечить.

Язвительность тоже.

— Он не лечится, — Нил отвечает первое, что приходит в голову.

Эндрю поднимает одну бровь — меняя в вопросе «Ты идиот?». Вопросительный знак на точку.

Нил пытается думать на максимуме возможного.

Склероз связан с памятью, значит, Эндрю бьёт в неё. Значит, надо что-то вспомнить. У них был диалог, только вот чьи именно, слова надо вспомнить?

Слова Эндрю о том, что он сделает, и Нил от него отъебётся?

Или слова Нила о том, что он может делать всё, что хочет?

Вероятнее первое, но хотелось бы второго.

Потому что если это желание самого Эндрю — Нил бы уже поплыл лужей, а не разъедал себе мозг.

Хотя одно другому никогда не мешало.

Но трезво оценив, вывод можно сделать лишь один — Эндрю этого желать не может.

Точно не спустя два месяца, буквально несколько минут назад втоптав Нила берцами в грязь.

И точно не после предложения от него «отъебаться».

Поэтому рот уже открывается, чтобы остановить, а рука Эндрю ползёт по ляжке Нила вверх, прошибая крупными мурашками по спине.

Пальцы вжимаются в подлокотник, и сейчас просто необходимо сказать:

«Эндрю, не надо. Я понимаю, что тебя заебал. Больше так не буду. Не надо таких жертв. Я не конченая мразь».

Но слова застревают.

Не выходят.

Ни одно.

Потому что Эндрю не останавливается.

Грудь пробивает колом. Воздух хрипом вырывается наружу, а всё остальное превращается в белый шум.

Пальцы скользят по ремню, расстегивают пряжку с той лисьей лапой, которая вдруг кажется такой ироничной.

Будто Жан знал, что подарит что-то, что вот-вот окажется в руках вратаря.

И можно было бы рассмеяться.

Иронично, жадно, задыхаясь.

Но к сожалению, Нилу и так воздуха мало. На жизнь едва хватает, а на смех тем-более.

Чувствует, как ремень ослабляется, петля высвобождается, и ткань джинсов вдруг становится слишком тесной, слишком горячей.

Сердце колотится где-то в горле, а не в груди, и каждый удар отдаётся в ушах, как барабанный бой.

И если это сон — Нил просыпаться не хочет.

Если это те самые пять минут в раю, — то он готов сдохнуть ещё раз.

И пусть весь мир сейчас катится в пизду, но глаза он не откроет.

Просто легче представлять Эндрю, чем открыть их и проснуться.

В груди давит и отдаётся в виски. Нил понимает, что не должен сейчас умирать, но ощущается это именно так.

Будто по всем конечностям пустили лёгкий ток, и вибрация ползёт по венам, заостряясь на кончиках пальцев.

Мир вокруг растворяется, сводится к ощущениям под кожей.

Всё остальное шум, далекий, бесполезный. Даже собственное дыхание кажется чужим. Тело не слушается. Оно не подчиняется логике, не откликается на здравый смысл. Каждая клетка пульсирует.

И чем сильнее разум тянет назад, тем яростнее эта дрожь растёт внутри, скручивая мышцы, выдавливая воздух из груди.

Нил не знает, где проходит грань — между желанием и страхом, между тем, что должно быть «не так», и тем, что просто есть. Всё будто разомкнулось: кожа слишком чувствительная, воздух слишком густой, а мысли роем кружат в голове, но ни одну из них не поймать.

— Нет.

Падение на землю оказалось слишком реальным. Нил расшиб себе голову и секундой позже осознал, что крови нет. Как и падения. Лишь чёткий резкий голос Эндрю и его же тёмные до глубины глаза.

Потом Нил увидел руку, тянущуюся к белым волосам, и так же с опозданием ощутил на ней крепкую хватку за запястье.

Сердце на секунду остановилось, а потом начало набирать темп в сокрушительном ритме.

В голове пусто. Только страх и паника бились о стенки черепной коробки со скоростью теннисного мячика.

Потом пришло осознание.

Нил не заметил, как его рука поползла вниз в поиске точки опоры.

И лучше бы он схватился за собственные джинсы. Лучше бы засунул проклятые культяпки в карманы или вообще сцепил их в замок за спиной.

Потому что то, что он собирался сделать, Эндрю очень сильно не понравилось.

Нил умеет анализировать только последствия. Из последствий у него на руках, как всегда, только собственные косяки, исправить которые он не знает как.

И в груди накатило что-то безумно тяжелое, выметая страх и заполняя злость.

Какого черта Нил своими клешнями лезет туда, куда его не просят?! Какого черта он снова всё испортил, даже секунды не подумав наперёд?

Пальцы скручивает самобичевание, зажимая их в кулаки. И говорить банальное «извини», когда заставил вспомнить человека, за что он тебя ненавидит, — это как срезать тормоза на мопеде, а уже в больничке падать на колени.

Бесполезно и повлечёт за собой лишь злость.

А в Эндрю злости и так хватает. Нил её видит. Она, кипящей смолой, течёт по радужке, прожигая насквозь.

Нил всё испортил. И это не новость.

Печалит лишь то, что Эндрю вспомнил, что его ненавидит.

И медленно рука на запястье ползёт вверх. Сжимает сначала кулак, а когда Нил инстинктивно расслабляет руку, проходит пальцами между его.

Сжимает крепко, крепко.

Пытается оторвать или жёстко озвучить, насколько Нил проебался.

Но это уже ахуеть как много.

Намного больше, чем Нил заслуживает.

Намного больше, чем делают, ненавидя.

Граница тактильности осталась где-то позади, когда Эндрю взял его член в рот и начал вытворять такие вещи, что выжечь в памяти это хотелось посекундно.

Границу связи переходят сейчас. Точнее, подбираются к ней коротким шагом. Давая Нилу лишний шанс не проебаться.

И он благодарен.

Он пиздец как благодарен.

За то, что Эндрю терпит и пускает.

Только вот взгляд его не меняется, когда член Нила снова доходит до стенки горла, и хочется вскрикнуть от оплетающей тесноты.

Горячо и мокро.

Пульсирующе, обжигает.

Нилу бы только вдох сделать полной грудью, чтобы не задохнуться. Хотя от такой смерти он бы не отказался. Смерть от руки Эндрю вообще звучит неплохо. По крайней мере, лучше тупых летальных исходов.

И пусть только смотрит так же — тягуче, вязко, со смолой на радужке. Позволяет смотреть на свои широкие перекатывающиеся мышцы плеч, которые безумно хочется ощущать под пальцами.

Но Нил быстрее отрежет себе руки, чем лишний раз их куда-то потянет без разрешения.

Смотреть, но не трогать.

Этого хватит.

Чтобы...

Мысль вылетает из головы вместе со всем Нилом. Он проваливается ниже земли и ощущает себя невесомым. Приятная нега проходит по мышцам, размывая по телу.

Прошли вечные секунды, прежде чем сознание начало возвращаться, а комната снова стала твёрдой и реальной. Когда остаточной концентрации хватило, чтобы проследить за движениями Эндрю.

Тот поднялся, сплюнул в мусорное ведро — и это ещё один проёб Нила.

Надо было предупредить.

Какого хуя ты молчал и балдел?

Потому что было хорошо.

Хорошо настолько, что язык превратился в квашню, хотя каждая клетка пылала и была напряжена.

Почему-то Нил был уверен, что так хорошо может быть только с Эндрю.

Почему?

Потому что это Эндрю.

Представь на его месте любого другого и к горлу подкатывает тошнота.

А Эндрю...

Нилу хочется мурчать это имя без остановки, но это, наверно, уже совсем шиза.

Отрубило настолько, что нейроны не хотят работать. Да и весь Нил работать не хочет. Организм дал сбой, будто его перезагрузили, а он сдох и больше не включается.

И Нил уверен, что это надо запомнить. Выкинуть всё из головы, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь.

Запомнить Эндрю и отказаться.

Уговор есть уговор.

И как бы Нил ни хотел обратного, не вся планета крутится вокруг него.

Есть люди, которые дарят тебе воспоминания, разбивая тебя в дребезги самим фактом того, что это воспоминание.

Момент, который никогда не повторится.

Эндрю — это момент. Лучший, яркий и великолепный. И отпустить его сейчас в миллиард раз труднее, чем когда-либо раньше.

Нил ошибался. Будет больно.

Больно настолько, что удавиться охота.

Больно настолько, что невозможно забыть — можно лишь глушить всю жизнь подделками момента.

Которые будут похожи, но никогда не будут Эндрю.

— Чё у тебя с лицом? — голос звучит как сквозь вату. — Настолько плохо?

Плохо? Ха.

Нилу настолько хорошо, что ему сложно в это поверить.

И настолько же разрушительно, что поверить в это приходится.

— Ты был великолепен.

— Я был великолепен? — повторяет Эндрю с интонацией, похожей на смесь удивления и ехидства.

Ой, да ладно...

Когда он повторил, звучать реально стало тупо. Просто Нил свои эмоции выражает слишком топорно и открыто.

А когда их озвучивают, вообще хочется утопиться.

— Хорош, ты меня понял, — у Нила даже эмоций на пререкания не осталось. Хотя нет, немного по углам наскребётся. — Это было лучшее, что было в моей жизни. Ты...

Есть лучшее.

В жизни.

Жаль, что не в моей.

И думать сейчас об этом не хочется. Оставим на вечер. В тишине и спокойствии ковырять себе мозг будто удобнее.

— Я? — Эндрю, похоже, очень любит играть в повторялки.

Только Нил ещё не настолько поехал, чтобы озвучивать всё лично. Или не настолько осмелел. Если вообще когда-то осмелеет.

Некоторые слова он оставит при себе. Потому что повесить их на Эндрю и надеяться, что последующим взрывом не заденет предельно наивно.

Безразличие, смех, злость.

Разобьёт всё.

И в пизду такие эксперименты.

— Ничего. Забудь.

— А ты вообще не разговорчивый, когда дело касается не одностороннего общения. — Что правда, то правда. Не поспоришь.

Эндрю поправляет джинсы, облокачивается поясницей о стол и там же оседает. Наверное, ему нужно подтверждение. Может, публичное оглашение, что Эндрю больше не его главная цель.

Договаривались же на это. В одностороннем порядке, правда, но условия соблюдены. Теперь не отвертишься.

Нил тоже наконец-то доходит до приведения себя в порядок и шустро кидает взгляд на часы.

Эфир через пять минут и на нём нужно будет что-то огласить. А в голове каша из эмоций и ни одного внятного слова.

Выкрутиться.

Если Эндрю постоит здесь ещё, заполняя собой всё пространство, то Нил готов запороть прямой эфир и, хоть через колючую проволоку в горле, но огласить то, что должен.

— Улица Мертинса, дом шестьдесят четвёртый.

Ага, записали.

А что это?

— Что это? — Эндрю поворачивает голову и несколько секунд сканирует Нила, будто проверяя на тупость.

Да, Нил тупой, можешь не смотреть.

На эндрювском не понимает.

Но признаёт: лучше спросить и узнать, чем делать вид, что реально понимаешь.

— Мой адрес. Надеюсь, свой ты сейчас озвучишь, а не на прямом эфире.

Адрес.

Адрес?

Нилу вроде ответили, но он до сих пор не понимает. А спрашивать второй раз — то же самое, что реально надеть на себя шапочку с надписью «Дебил».

Поэтому меняем схему и делаем вид, что понимаем.

Гибкость всегда практична.

— Он сложный. — Рука ползёт в карман и вытягивает телефон. — Я напишу.

— Тоже два месяца ждать?

Да какая же ты язва!

Жан точно отдыхает.

— Лови, — сенсорный экран продавливается под пальцами, и Нил скидывает сообщение.

Потому что продавить экран телефона пальцами звучит этичнее, чем начать ёрничать с человеком, который только что... ну... это... ага.

Еле заметно Нил улавливает на лице Эндрю усмешку. Маленькую такую. Почти пробивающую дамбу, сдерживающую: «Да нихера не в этике дело! Спасибо, конечно, но хорош издеваться!»

Сам же Эндрю всего этого будто не замечает. Достаёт телефон, шарится там, а потом задумчиво выдаёт:

— Четыре километра. Далековато.

— Уже пробил?!

— Кто вообще рассказывает свой адрес первому встречному, — Эндрю произносит уже без усмешки, с какой-то обволакивающей безнадёжностью.

И Нила эта фраза даже не обижает. Эндрю, помимо Жана, единственный из школы, кто знает его адрес.

Возможно, завтра его будет ждать туалетная бумага на крыше или яйца в окнах, но...

— Тебе, — твёрдо отвечает. — Не первому встречному.

Эндрю отлипает от телефона и уже в открытую сверлит взглядом.

— Ах да, — картинно удивляется он, и как же чувствуется подстава. — Ты же готов упасть передо мной на колени...

— Замолчи! — резко прерывает Нил, даже руки вскинув в жесте. — Лучший момент, чтоб поиздеваться.

— Сегодня вечером будет ещё лучше. Какие, кстати, планы были?

Планы? Да у него каждый день планы достаточно однообразны.

— Сериал посмотреть. Там «Робопёс» вышел.

И тишина.

Не то чтобы Нил ожидал, что Эндрю вообще об этом сериале слышал. У него, кажется, до сих пор оценка выше трёх звёзд не поднимается, хотя сезонов уже семь.

А Нил как-то подсел.

И стыдиться своего выбора он не собирается.

— Как ты вообще до своих лет дожил? — наконец произносит Эндрю.

Или уже собирается...

☽

На эфире, на который Эндрю всё же не остался и свалил сразу после новости про «Робопса», Нил всё смог озвучить, всё, что был должен.

Что Эндрю больше не его центр вселенной. Про великое разочарование и тотальную депрессию, из которой он, конечно же, быстро выйдет.

И лжи во всём этом было столько, что Нил не узнавал собственный голос.

Врать в дневник — это как обманывать самого себя.

Желчью разъедает изнутри, но иногда необходимо.

Он дожил до конца дня и даже донёс себя до дома. Сбросил оболочку «мне плевать», кровавыми ногами дополз до комнаты. А там мясом упал на кровать, пропитывая насквозь матрас и сам пропитываясь в ответ.

Тяжёлым, вязким.

Через несколько минут понял, что лучше одному с собой не оставаться.

До депрессии рукой подать. Она уже приветливо машет и тянется тёмным.

Поэтому Нил сгребает себя во что-то, напоминающее человеческий каркас, и бездумно шагает к компу.

Забить голову.

Не слышать, как стены рушатся внутри.

Заполнить тело пустотой.

Падает на стул, находит нужную вкладку — и резко оборачивается на звук у окна.

Там совы ебутся, не меньше. Или воры, которые чутка ошиблись адресом.

Богачи справа живут, дебилы.

— Блядь, — голос резкий, знакомый до ломоты, — На третий этаж денег не хватило?

Мурашками проходят по коже.

Только не это...

Нил всего за день дошёл до галлюцинаций.

Завтра начнёт на людей бросаться с ножом.

Эндрю почти как настоящий: своими берцами испачкал весь подоконник, только причёска странная. Волосы взъерошены, как у воробья. И это пиздец как смешно выглядит.

Нил даже не удерживается и усмехается — больше истерически, чем весело.

— Забраковали при планировке, — зачем-то отвечает он, а Эндрю отряхивается и скидывает куртку на подоконник. — Болотистая местность.

Эндрю заканчивает с одеждой и переходит к волосам. Пытается как-то пригладить, но получается криво.

Там бы гелем пройтись. Или вообще — помыть, высушить, как человек.

Именно этими мыслями Нил забивает себе голову, пока методично пятится назад, спотыкается о кровать и опускается на неё.

Бесшумный скрип пронзает уши, и Эндрю поднимает голову.

— Врубай своего пса.

— Ты ничего не поймёшь. Я на седьмом сезоне.

Если ты, конечно, не иллюзия...

— Тогда врубай с первого, — Эндрю даже не моргает. Будто дома уже миллион раз репетировал этот диалог и пришёл сюда просто откатать сцену.

Пришёл. Забрался на второй этаж. И снова провернул этот фокус из радиобудки. Сделал пространство меньше, чем оно есть на самом деле.

— Я буду спойлерить.

Это даже не угроза. Констатация факта. Жан уже давно забраковал идею смотреть что-то из Нилового списка.

У него просто странная привычка вкидывать продолжение, не дожидаясь вопроса. Избавляться от которой даже не пытался.

— Класс. Я люблю спойлеры, — произносит с ленивой уверенностью, будто к этому тоже готовился. — Если они цепляют, значит сериал неплохой.

— Главный герой умрёт в первой серии.

— Скучно.

— Его труп трахнут инопланетянские черви.

— Уже лучше.

— А потом из этого семени родится антихрист и уничтожит весь мир.

Эндрю медленно качает головой, и у Нила появляется странное ощущение, будто он только что прошёл экзамен.

— Заинтересовал. Я надеюсь, это не весь сюжет.

— Неа, только первая серия, — дебильная улыбка расползается по лицу, будто он не просто прошёл экзамен, а сдал на отлично.

— Врубай.

И Нил действует на автомате.

Отпружинивает от кровати, подходит к компу и ищет первую серию первого сезона.

До сих пор не до конца осознавая происходящее.

До сих пор не веря в подлинность Эндрю.

И до сих пор не понимая, куда пропала пустота.

Но чётко ощущая, что где-то внутри, между напряжением и усталостью, между страхом и пережитым днём, прорастает едва уловимое чувство.

Подозрительно похожее на счастье.

Позволяющее снова дышать.