ГЛАВА 7 : ДОМ

Дорога на Хоукинс стелилась под колеса черной лентой, разрезаемой лишь тусклым светом фар «Плимута». В салоне пахло старой кожей, табаком и чем-то неуловимо кислым — тем самым запахом, который Уилл привык ассоциировать с Борисом.Уилл прижался лбом к холодному стеклу. Пейзаж за окном сливался в неразличимые серые пятна лесов и полей, но внутри него впервые за долгое время не было того удушливого, липкого тумана, который обычно требовал дозы или глотка чего-то крепкого. Его трясло на парковке, да. Его вывернуло наизнанку от слов Майка. Но сейчас, под мерное урчание мотора, Уилл поймал себя на пугающей и одновременно прекрасной мысли: ему хорошо. Впервые за годы — хорошо в абсолютной, звенящей трезвости.

— О чем думаешь, художник? — Борис не отрывал взгляда от дороги, одной рукой небрежно придерживая руль, а другой выуживая из пачки сигарету. — Думаешь о том, какой Майк святой мученик? Или о том, как красиво он распял тебя перед гостями?

— Нет, — Уилл наконец отстранился от стекла и посмотрел на профиль Бориса. В слабом свете приборной панели тот казался еще более изломанным. — Я думаю о том, что мне не хочется забыться.

Борис на мгновение замер, так и не поднеся зажигалку к сигарете. Он медленно повернул голову к Уиллу, и в его глазах отразилось искреннее, почти детское удивление.

— Ого, — выдохнул он. — Это что-то новенькое.

— Я просто... — Уилл запнулся, подбирая слова. — Я думал, что он меня спасает, скрывая мою грязь. Но когда он её выплюнул, мне стало легче. Больше нечего прятать. Он думал, что закапывает меня, а на самом деле — просто выпустил из клетки, где я притворялся «хорошим Уиллом».

Борис хрипло рассмеялся, наконец закуривая. Дым поплыл по салону, смешиваясь с ночным воздухом из приоткрытого окна.

— Вот видишь! Физика в действии. Чтобы система пришла в равновесие, из неё должен выйти лишний газ. Майк — это лишний газ. Он слишком много о себе мнит. Рассказал подробности... — Борис скривился, передразнивая интонации Майка. — Какой драматизм! Какое самопожертвование! Фу.

Он резко переключил передачу, и машина прибавила ход. Уилл смотрел на свои руки. Они всё еще немного дрожали. Он вспомнил, как Борис рассказывал ребятам про искривление пространства. Кажется, Борис действительно искривил реальность так, что Майк Уилер — центр его вселенной на протяжении всей жизни — внезапно стал просто маленькой, незначительной точкой в зеркале заднего вида.

— Спасибо, Борис, — тихо сказал Уилл.

— За что? За то, что я придурок в бархатном пиджаке? — Борис ухмыльнулся, но в этой ухмылке была странная нежность.

— За то, что ты не испугался.

Борис фыркнул, стряхивая пепел в окно.

— Друг, я видел вещи похуже. В конце концов, в этом мире слишком мало искренности, даже если она выглядит как припадок. Почти приехали. Слышишь?

***

Машина Хоппера остановилась позади «Плимута», подняв облако дорожной пыли, которая медленно осела в свете фар. Джим не заглушил мотор сразу — он сидел, положив руки на руль, и смотрел на темный силуэт дома, который когда-то был эпицентром их общих кошмаров. Джойс вышла первой. Она не спешила подходить, давая сыну и Борису пару секунд тишины. Воздух в Хоукинсе был особенным — густым, пахнущим хвоей и застоявшейся водой, пропитанным воспоминаниями, от которых здесь было не скрыться. Борис выбрался из машины, потягиваясь до хруста в суставах. Он огляделся вокруг с таким видом, будто оценивал заброшенный замок.

— Ну и дыра, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало почти благоговение. — Идеально. Никаких официантов, никакой Элен и ни одного чертового смокинга в радиусе мили.

Уилл стоял у крыльца, глядя на окна. Ему казалось, что дом дышит. Где-то там, внутри, всё еще хранились его детские страхи, но теперь, когда Майк сорвал с него последнюю маску, эти страхи больше не имели над ним власти. Джойс подошла и мягко взяла его за руку. Она посмотрела на Бориса, который уже вовсю исследовал кусты у входа.

— Борис, ключи у Джима. Поможешь ему с вещами?

— С радостью, миссис Байерс, — Борис шутливо козырнул Хопперу, который как раз выходил из внедорожника с тяжелым фонарем в руках. — Шериф, надеюсь, у вас в багажнике не только пончики, но и что-нибудь, чем можно отпраздновать наше великое возвращение в чистилище?

Хоппер хмыкнул, бросая связку ключей Борису. Тот поймал их на лету, звякнув металлом.

— Там есть старый ящик пива, парень. Но сначала — генеральная уборка.

***

Они вошли внутрь. Запах старой бумаги и дерева ударил в нос. Свет фонарика Хоппера выхватил из темноты знакомые обои, на которых когда-то висели гирлянды. Уилл медленно прошел в центр гостиной.

— Ты как? — Борис оказался рядом почти бесшумно. Он положил руку Уиллу на плечо, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что Уилл наконец-то смог полностью расслабить плечи.

— Я в порядке, Борис. Правда, — Уилл посмотрел на него. — Впервые за долгое время я чувствую, что я там, где должен быть.

***

Джойс действовала быстро, с той самой материнской решительностью, которая когда-то помогала ей выживать в самые темные времена. Она не давала тишине стать тяжелой.

— Так, — скомандовала она, сбрасывая туфли и закатывая рукава праздничного платья. — Джим, проверь воду и свет. Борис, на кухне под раковиной должны быть тряпки и ведра. Уилл, милый, поищи в шкафу в коридоре старые простыни, застелем диваны.

Дом начал просыпаться. Хоппер ворчал, воюя с заржавевшими кранами, пока трубы не отозвались утробным рычанием и из них не потекла рыжая, пахнущая железом вода. Борис, скинув свой пафосный бархатный пиджак и оставшись в помятой белой рубашке с расстегнутым воротом, с энтузиазмом принялся возить мокрой тряпкой по подоконникам.

— Знаете, миссис Байерс, — крикнул Борис из кухни, перекрывая шум воды. — В этом есть свой шарм! В Нью-Йорке пыль какая-то злая, синтетическая. А тут — благородная, историческая. Почти антиквариат!

Уилл доставал из шкафа простыни. Они пахли лавандовым мылом, которое Джойс положила туда целую вечность назад. Этот запах ударил ему в память сильнее, чем любые слова Майка. Он прижал ткань к лицу и на секунду закрыл глаза. Ему не было больно. Ему было спокойно. Через час гостиная преобразилась. Старый диван, накрытый чистой тканью, больше не выглядел заброшенным. На столе в центре появилась керосиновая лампа — свет в доме еще мигал, и Хоппер решил подстраховаться. Теплый, живой огонек заплясал на стенах, превращая обшарпанную комнату в подобие убежища. Борис притащил из машины тот самый ящик пива и с победным видом поставил его на пол.

— Ну что? Первая ночь в крепости Байерсов объявляется открытой!

Они уселись прямо на пол и на диван. Джойс принесла какие-то старые чашки, Хоппер открыл бутылки. Борис сидел рядом с Уиллом, привалившись спиной к креслу, и его длинные ноги занимали половину комнаты.

— Ты посмотри на них, Джим, — тихо сказала Джойс, глядя на Бориса и Уилла. — Как будто и не было этих десяти лет.

— Были, Джойс, — Хоппер сделал глоток и посмотрел на Бориса. — Но, кажется, они привели их именно туда, куда нужно.

Борис вдруг замолчал. Он взял Уилла за руку — открыто, не прячась от Джойс или Хоппера. Его пальцы были влажными от холодной бутылки, но ладонь оставалась горячей. Уилл посмотрел на огонек лампы, потом на Бориса. Впервые за вечер он почувствовал, что его не нужно «чинить». Он был целым.

***

Борис сидел на полу, прислонившись спиной к косяку, и его голос в полумраке гостиной звучал как старая, заезженная пластинка — с хрипотцой, треском и бесконечной искренностью.

— ...а потом я тут оказался, представляете? — Он развел руками, едва не задев керосиновую лампу. — Бродил по Хоукинсу как призрак. Видел дом ваш, миссис Байерс. Стою на дороге, смотрю на заколоченные окна, и сердце так — тук-тук — будто по рёбрам изнутри бьёт. Всё поменялось, всё стало чужим, аж больно стало! А потом... — он заговорщицки прищурился, — афиши. Я иду по Нью-Йорку, вокруг шум, гам, вонь, и вдруг вижу — лицо знакомое. Уилл. Мой Уилл, на плакате! С картинами, в галерее. И я понял: вот оно. Физика сработала.

Джойс слушала его, подавшись вперед, подперев щеку ладонью. В её глазах не было осуждения или страха — только та безграничная материнская нежность, которой Борису не хватало всю его ломаную жизнь. Она поддакивала, уточняла детали, а когда Борис описывал, как «защищал Уилла от уличных бродяг» (сильно приукрашивая реальность, превращая обычную пьяную потасовку в эпическую битву), она только сокрушенно качала головой.

— Бедный ты мой мальчик, — прошептала она, и Борис на секунду осекся, сбитый с толку этой простотой. — Сколько же ты натерпелся.

Уилл сидел рядом, чувствуя, как внутри него окончательно утихает буря. Он переглянулся с Борисом. В этом взгляде был негласный договор: про те мутные ночи, про порошок — ни слова. Здесь, в Хоукинсе, эта глава была закрыта на все замки. Джойс настрадалась достаточно за всю свою жизнь, и сегодня они решили — хватит.

— Я искал путь обратно, — Борис понизил голос, и в нём зазвучала настоящая, неприкрытая тоска. — В то прошлое, понимаете? Где всё ещё было можно исправить. Где мой художник ещё не знал, что такое одиночество. Я мучился, я думал, что сойду с ума от этих уравнений и пустых улиц...

Хоппер, сидевший в кресле, молча протянул Борису ещё одну бутылку пива. Джим видел парня насквозь — он понимал, что половина этих историй соткана из фантазий и бравады, но он также видел, как Борис смотрит на Уилла. С такой отчаянной, собачьей преданностью не смотрят те, кто хочет причинить вред.

— Ладно, физик-теоретик, — буркнул Хоппер, но в его голосе была слышна улыбка. — Хватит на сегодня геройств. Всем пора спать. Завтра будем выгребать остатки этого «прошлого» из углов.

— Мам, спасибо, — тихо сказал Уилл, поднимаясь и обнимая Джойс.

Она прижала его к себе, а потом, неожиданно для самого Бориса, потянула и его в это общее объятие. Павликовский замер, его тело на мгновение стало деревянным, но потом он медленно, неловко уткнулся носом в плечо Джойс, вдыхая запах её духов и старого дома. На эту ночь монстры отступили. Майк Уилер со своей правдой остался где-то в другой реальности, а здесь, в пыльном доме на окраине Хоукинса, четверо людей просто пытались дышать в унисон.

***

Они переступили порог комнаты, и время окончательно схлопнулось. Здесь воздух казался гуще — он был законсервирован, заперт в четырех стенах с того самого дня, как Уилл уехал за своей мечтой, которая в итоге обернулась блестящей, но холодной ловушкой. Свет керосиновой лампы, которую Борис водрузил на комод, мягко облизнул знакомые контуры. Шкафы, забитые старыми комиксами, полки с поделками, кровать с потертым покрывалом — всё стояло на своих местах, ожидая, когда хозяин вернется из затянувшегося изгнания. Борис замер посреди комнаты, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Его взгляд упал на кусок пола у кровати — то самое место, где когда-то, в тени и тревоге, он сворачивался калачиком, пытаясь согреться и почувствовать себя в безопасности.

— Посмотри-ка, — Борис усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. — Оно всё ещё здесь. Мое элитное спальное место. Знаешь, художник, во всех этих европейских отелях с шелковыми простынями мне ни разу не спалось так крепко, как на этом полу под твое сопение.

Уилл присел на край кровати. Пружины отозвались знакомым, уютным скрипом. Он провел ладонью по покрывалу, поднимая облачко мелкой пыли, которая заплясала в золотистом свете лампы.

— Я думал, что если уеду далеко, то стану кем-то другим, — тихо сказал Уилл. — А в итоге всё, что мне было нужно, осталось в этой комнате. Даже ты.

Борис подошел ближе и сел на пол, прямо на то самое место, привычно обхватив колени длинными руками. В свете лампы его кудри отливали медью, а лицо казалось спокойным, почти мирным. Он выглядел здесь на удивление органично — изломанный, странный, но «свой». Уилл посмотрел на Бориса. На его фоне всё, что произошло сегодня на свадьбе, казалось далеким, неважным шумом. Крики Майка, разоблачения, позор — всё это осталось там, за порогом Хоукинса. А здесь была только тишина, запах старой бумаги и человек, который знал о нем самое худшее и всё равно выбрал остаться.

— Ложись, — Уилл кивнул на кровать, пододвигаясь к стене. — Места хватит. Больше не нужно спать на полу, Борис.

Борис приподнял бровь, в его глазах промелькнул привычный чертик, но он лишь молча поднялся и растянулся поверх покрывала, не снимая ботинок.

— Знаешь, — выдохнул он, глядя в потолок, где плясали тени от лампы. — Если завтра Майк припрется сюда со своими извинениями, я лично спущу его с крыльца. Но сегодня... сегодня мне даже лень о нем думать.

Уилл улыбнулся и протянул руку, задувая лампу. Тьма окутала их, но это была не та страшная тьма из его рисунков — это была теплая, защищающая темнота родного дома.

***

Уилл проморгался, щурясь от яркого утреннего солнца, которое беспардонно пробивалось сквозь пыльные занавески. Голова была на удивление легкой, а во рту не было того привычного горького привкуса, который обычно сопровождал его пробуждение в Нью-Йорке. Над ним, нависая как долговязое, нескладное привидение, стоял Борис. Вид у него был комичный и одновременно трогательный: он умудрился втиснуться в старые джинсы Уилла, которые едва доходили ему до щиколоток, и футболку с выцветшим логотипом какой-то группы, которая теперь облегала его костлявую фигуру как вторая кожа.

— Ну, как я тебе, художник? — Борис широко осклабился, демонстрируя отсутствие всякого стеснения. Он покрутился на месте, едва не задев плечом полку с книгами. — По-моему, мне чертовски идет этот ретро-стиль «мальчик из приличной семьи, у которого внезапно случился гормональный взрыв».

Уилл не выдержал и прыснул. Смех зародился где-то глубоко в груди — чистый, искренний, какого он не слышал от себя целую вечность.

— Борис, ты в этом выглядишь как... как переросший кузнечик, — выдавил Уилл, приподнимаясь на локтях. — Эта футболка на тебе сейчас лопнет, если ты решишь просто вдохнуть поглубже.

— Зато она пахнет тобой, — Борис беззаботно плюхнулся на край кровати, отчего старые пружины жалобно взвизгнули. — И порошком твоей мамы. Это гораздо лучше, чем мой бархатный пиджак, который теперь воняет дешевым шампанским и разочарованием Майка Уилера.

Он потянулся, и ткань на плечах угрожающе затрещала.

— Твоя мама уже вовсю гремит посудой на кухне, — заговорщицки прошептал Борис, наклоняясь ближе. — Кажется, там намечается что-то грандиозное с яйцами и беконом. Хоппер уехал за продуктами, так что у нас есть минут десять, пока нас не заставили работать.

Уилл смотрел на него — взъерошенного, нелепого, в одежде из его прошлого, которая была Борису явно не по размеру, но подходила ему больше, чем любая другая вещь в мире. В этот момент с кухни донесся голос Джойс:

— Мальчики! Завтрак на столе! И Борис, если ты надел вещи Уилла, постарайся не залить их кофе в первые пять минут!

Борис подмигнул Уиллу:

— Видишь? Она уже меня раскусила. Иди умывайся, а я пойду проверю, насколько опасно для моих новых штанов садиться за стол.

***

Уилл рассматривал свое отражение, и впервые за долгое время зеркало не вызывало у него желания отвернуться. Без этой колючей, неухоженной щетины, которую он только что сбрил, и с причесанными волосами на него снова смотрел тот самый парень, в котором еще остался свет. Когда он вышел на кухню, сцена, представшая перед ним, заставила его снова улыбнуться. Борис больше не напоминал «переросшего кузнечика». Джойс, обладавшая не только бесконечным терпением, но и железной логикой, всё-таки заставила его снять тесные вещи Уилла. Теперь Павликовский щеголял в старой фланелевой рубашке Хоппера и широких рабочих штанах. Рубашка висела на нем мешком, плечи были где-то в районе локтей, но Борис, кажется, чувствовал себя в этом наряде королем.

— Ну посмотри на него, Уилл! — Джойс со смехом всплеснула руками, расставляя тарелки. — Теперь он похож на очень худого лесоруба, который заблудился по дороге на лесоповал.

Борис важно прошелся по кухне, шурша штанинами, которые ему пришлось подвернуть раза три.

— Миссис Байерс, вы не понимаете, — Борис схватил со стола кусок тоста и картинно откусил его. — Это же стиль «оверсайз». Я воплощаю мощь шерифа Хоппера, приправленную моим врожденным шармом. Хотя, должен признать, в этих штанах можно спрятать небольшую контрабандную партию чего угодно.

Хоппер, который как раз зашел в дом с пакетом, остановился в дверях и молча оглядел Бориса.

— Моя рубашка? Серьезно? — Джим тяжело вздохнул, но в его глазах блеснула искра веселья. — Парень, если ты в ней запутаешься и упадешь, я тебя распутывать не буду.

— Не волнуйтесь, большой Джим, я в ней как в палатке — уютно и безопасно, — Борис подмигнул Уиллу и кивнул на свободный стул. — Садись, художник. Твоя мама сотворила чудо. Такого бекона нет даже в самых дорогих ресторанах Манхэттена.

Уилл сел за стол. Солнечный свет заливал кухню, Хоппер ворчал, разливая кофе, Борис что-то увлеченно рассказывал Джойс о том, как правильно жарить картошку «по-нашему», и на мгновение Уиллу показалось, что последних лет просто не было. Не было той боли, не было холода в Нью-Йорке. Но стук в дверь всё-таки раздался. Тихий, неуверенный. Борис мгновенно замолчал, его взгляд стал острым. Он медленно отложил вилку.

— Если это Майк приехал доедать наши нервы, — прошептал он, — я ему не завидую.

Джойс переглянулась с Хоппером. Джим кивнул ей, мол, сиди, и сам направился к двери. Тишина на кухне стала абсолютной. Хоппер, уже приготовившийся к тяжелому разговору с Майком, замер с полуоткрытым ртом. Его рука, лежавшая на дверной ручке, заметно дрогнула.

— Оди?.. — выдохнул он, и в этом коротком слове уместилось всё: отцовская тревога, шок и бесконечное облегчение.

На пороге стояла «банда» в полном составе. Дастин нервно теребил козырек своей кепки, Лукас придерживал за плечо Макс, которая выглядела так, будто готова была либо разрыдаться, либо ударить кого-нибудь. Но в центре стояла Одиннадцать. Она сильно повзрослела, её взгляд стал еще глубже, но сейчас в нём не было сверхъестественной ярости — только тихая, человеческая боль.

— Мы не могли просто уехать, — тихо сказал Дастин, заглядывая в дом через плечо Хоппера. — Мы... мы всю ночь просидели у Майка. Точнее, они с Элен ругались наверху, а мы сидели внизу и понимали, что всё это неправильно.

— Уилл здесь? — Оди сделала шаг вперед, и Хоппер автоматически отступил, пропуская её внутрь.

Уилл медленно поднялся со стула. Его сердце бешено колотилось. Видеть их всех здесь, в этом доме, после всего, что вывалил на них Майк, было почти невыносимо. Борис, сидевший в огромной рубашке Хоппера, медленно откинулся на спинку стула. Он не стал язвить. Напротив, он оценивающе прищурился, глядя на Оди. Она прошла на кухню, игнорируя Бориса, и остановилась прямо перед Уиллом. Она долго смотрела на его чисто выбритое лицо, на его руки. А потом просто шагнула вперед и крепко обняла его.

— Друзья не лгут, — прошептала она ему в плечо. — Майк... он забыл. Но мы — нет.

Макс, прихрамывая, зашла следом, толкнув Бориса в плечо:

— Подвинься, «лесоруб». Нам нужно много кофе и очень много объяснений.

Дастин и Лукас неловко замерли у стола. Они смотрели на Уилла с такой искренней виной, что тому стало стыдно за свой побег.

— Уилл, — Дастин шмыгнул носом. — То, что Майк сказал про... ну, про это самое.. и всё остальное. Нам плевать. Серьезно. Мы просто испугались, что потеряли тебя снова.

Джойс уже суетилась, доставая дополнительные чашки, её руки дрожали от радости. Дом, еще вчера казавшийся кладбищем воспоминаний, внезапно наполнился живыми голосами. Борис неожиданно протянул Дастину бутылку молока.

— Садись, кудрявый. Я как раз остановился на том, как квантовая запутанность объясняет, почему вы все такие идиоты, что слушали Майка целых пять лет.

***

Оди смотрела на Бориса своим особенным, пронзительным взглядом — тем самым, который, казалось, видел не только человека, но и все нити вероятностей, тянущиеся за ним. Она помнила ту ночь, ту колоссальную концентрацию энергии, когда она буквально раздвинула границы времени и пространства, чтобы вытолкнуть этого странного, изломанного парня обратно в будущее. Она видела, как его кудри исчезали в мерцании портала, и вот теперь он сидел здесь, в огромной рубашке её отца, живой и всё такой же хаотичный.

— Ты... нашел путь, — тихо сказала Оди, и на её губах появилась едва заметная улыбка.

— Я не просто его нашел, сестренка, — Борис подался вперед, и его глаза заблестели тем самым лихорадочным восторгом, который бывал у него только в моменты истинного вдохновения. — Я его выгрыз! Я читал такие формулы, от которых у нормальных людей кровь из носа идет. Я искал ту самую точку, ту частоту, на которой ты меня отправила. Это была симфония, Оди! Чистая симфония пространства-времени.

Он начал объяснять — путано, с вкраплениями польских ругательств и сложных физических терминов, — как он вычислял координаты Хоукинса из Нью-Йорка, как искал «эхо» её силы в старых архивах и как, в конце концов, просто доверился интуиции, которая всегда вела его к Уиллу. Хоппер, который всё это время стоял у плиты, не выдержал. Он подошел к дочери и, обхватив её лицо своими огромными ладонями, крепко чмокнул её в лоб. Они постоянно переписывались, созванивались, но видеть её здесь, в этом доме, живую и невредимую — это было совсем другое. Оди на секунду зажмурилась, впитывая тепло его рук, а потом снова повернулась к Борису.

— Майк говорил, что ты плохой, — произнесла Оди, когда Борис перевел дыхание. — Но я помню, как ты закрывал Уилла. Майк забыл, что иногда нужно быть в темноте, чтобы увидеть свет.

Дастин, сидевший рядом, активно закивал:

— Да, Борис, твоя теория о квантовой запутанности душ... это же гениально! Если две частицы когда-то были единым целым, они остаются связаны, даже если их разделить миллиардами световых лет.

Лукас и Макс переглянулись. Напряжение, которое еще полчаса назад могло взорвать эту кухню, окончательно растворилось в запахе кофе и бекона.

— Мы всю ночь пытались до него дозвониться, — Макс кивнула в сторону Уилла. — Но потом Оди сказала: «Он дома». И мы просто сели в машину.

Уилл почувствовал, как внутри него что-то, долгое время бывшее сжатым в тугой узел, наконец расправилось. Он посмотрел на Бориса — нелепого в одежде Хоппера, на Оди, на своих друзей.

***

Дом Байерсов гудел от жизни. Дастин спорил с Хоппером о том, как правильно починить старое радио, Лукас и Макс вытряхивали на улице пыльные ковры, оглашая окрестности громким смехом, а Борис, закатав рукава огромной рубашки, с азартом оттирал окна, что-то мурлыча себе под нос на украинском. Уилл и Оди работали в его комнате. Они методично перебирали старые коробки, решая, что оставить, а что давно пора выбросить. В воздухе кружились пылинки, освещенные мягким светом Хоукинса.Уилл долго вертел в руках старую фигурку из D&D, чувствуя, как внутри него ворочается старая, застарелая вина. Та самая, которую он годами заливал выпивкой и глушил равнодушием в Нью-Йорке.

— Прости, — вдруг глухо произнес он, не глядя на сестру.

Оди, аккуратно складывавшая комиксы, замерла.

— Что? — переспросила она.

— Прости, говорю. За всё прости, Оди, — Уилл наконец поднял на неё глаза, полные печали. — За то, что Майк тогда расстался с тобой... из-за меня. Из-за моих чувств, из-за всей этой путаницы. Я чувствовал себя так, будто я украл у тебя счастье, а в итоге — посмотри, что вышло. Я всё разрушил.

Оди отложила стопку бумаг и подошла к нему. Она положила свою маленькую ладонь на его плечо, и Уилл почувствовал ту самую силу, которая не имела отношения к суперспособностям — силу её доброты.

— Ох, мой хороший! — воскликнула она, и в её голосе послышались теплые материнские нотки Джойс. — Ты не виноват, я ведь видела всё сама!

Она мягко улыбнулась, вспоминая их юность.

— Я чувствовала всё, Уилл. Мы с Майком... мы были как друзья. Хорошие, близкие, но... мы даже почти не целовались в последнее время, ты же знаешь. Это не было любовью, которая живет вечно. Ты тут совсем не виноват. Майк сам выбрал свой путь, и то, что он стал таким... холодным, это не твоя ноша.

Уилл выдохнул, чувствуя, как огромный камень, который он тащил на спине годами, наконец-то рассыпается в прах. Оди хитро прищурилась и кивнула в сторону окна, за которым Борис в этот момент пытался произвести впечатление на Джойс, балансируя на лестнице с ведром воды.

— А этот Борис... — Оди тихо рассмеялась. — Разгильдяй ещё тот! Шумный, странный... Но он смотрит на тебя, Уилл. Я вижу это. Очень хорошо смотрит, по-доброму. Так смотрят только на то, что боятся потерять больше всего на свете.

Уилл посмотрел в окно. Борис заметил его взгляд, скорчил уморительную гримасу и послал воздушный поцелуй, едва не свалившись с лестницы под возмущенный крик Хоппера.

— Он сумасшедший, — улыбнулся Уилл.

— Он твой. — поправила Оди.

***

Вечер в Хоукинсе опустился на веранду мягким синим бархатом. Воздух был неподвижным и теплым, наполненным густым стрекотом цикад и ароматом домашнего ужина, который Джойс умудрилась соорудить буквально из ничего. Все сидели за длинным деревянным столом — плечом к плечу, как в старые добрые времена.Борис, окончательно освоившийся в роли «своего», развалился на стуле, закинув одну ногу на другую. В свете садовых фонариков его лицо, раскрасневшееся от вина и разговоров, выглядело почти умиротворенным. Он обвел рукой дом, сад и ребят.

— Слушайте, у меня созрел план! — Борис водрузил локти на стол, подаваясь вперед. — Физика пространства подсказывает мне, что это место обладает уникальной энергетикой. Зачем нам этот вонючий Манхэттен с его галеристами-стервятниками? Уилл, художник, мы откроем твою галерею прямо здесь! В этом городе слишком много тьмы, её нужно закрасить. Мы превратим Хоукинс в культурную столицу инди-арта. Я буду твоим менеджером, Оди будет пугать налоговую, а Хоппер... ну, Хоппер будет просто сурово молчать на входе.

Ребята за столом оживились. Дастин тут же начал прикидывать акустику помещения, а Макс — составлять список «нежелательных гостей», первым в котором шел Майк.Уилл молча крутил в руках пустой бокал, глядя на то, как огоньки ламп отражаются в стекле. Он обвел взглядом своих друзей: Оди, которая смотрела на него с надеждой, Джойс, чьи глаза светились тихим счастьем. Это было искушение — остаться в этом коконе, спрятаться от мира.

— Нет, — негромко, но твердо произнес Уилл.

Смех за столом стих. Борис замер, вопросительно приподняв бровь.

— Да кому я тут нужен, Борис? — Уилл грустно улыбнулся и покачал головой. — Нет. Вернуться надо будет. Если мы останемся здесь, мы просто закроемся в прошлом. Будем перебирать старые коробки, пока окончательно не превратимся в призраков этого дома. Мое искусство... оно не про Хоукинс. Оно про то, как я выжил. И я должен показать это там, где меня пытались сломать.

Уилл накрыл ладонь Бориса своей.

— Я хочу вернуться в Нью-Йорк, Борис. С тобой. Если ты, конечно, не передумал быть моим «разгильдяем-менеджером».

Борис долго смотрел на Уилла, и в его глазах промелькнула тень гордости. Он перевернул руку, переплетая свои пальцы с пальцами Уилла.

— Ну что за человек, а? — Борис обернулся к остальным, делая вид, что возмущен. — Я ему предлагаю королевство и покой, а он хочет обратно в джунгли! Хорошо, художник. Нью-Йорк так Нью-Йорк. Мы вернемся туда и устроим им такой перформанс, что у всех этих чистоплюев в смокингах челюсти поотваливаются.

— Мы будем приезжать, — тихо добавила Оди, сжимая руку Уилла с другой стороны. — Часто.

— Только попробуйте не приехать, — Хоппер сурово нахмурился, но тут же потянулся за новой порцией пива, скрывая довольную ухмылку. — Я вас из-под земли достану.

***

Утро отъезда выдалось прохладным и прозрачным, как чистый холст. Солнце только начинало золотить верхушки сосен, когда черный «Плимут» Бориса, уже прогретый и нетерпеливо рокочущий, замер у крыльца. Уилл вышел на крыльцо последним. Вся «банда» собралась у машины: Дастин, Лукас и Макс стояли плечом к плечу, Оди прислонилась к плечу Хоппера, а Джойс поправляла воротник на рубашке Бориса, будто он действительно был её вторым сыном, уезжающим в большой мир.

— Береги его, малыш. — шепнула Джойс Борису, заглядывая в его шальные глаза.

Борис, который уже успел переодеться обратно в свой помятый, но теперь кажущийся символом свободы бордовый пиджак, серьезно кивнул.

— Миссис Байерс, я скорее дам физике пространства схлопнуть меня в черную дыру, чем позволю волосу упасть с его головы. Мы теперь — одна система. Неразрывная.

Уилл подошел к Оди. Они обнялись молча, без лишних слов. Теперь, когда Майк перестал быть посредником между ними, их дружба стала чище.

— Возвращайся знаменитым, — Макс легонько ударила Уилла кулаком в плечо. — И пришли мне открытку с самого высокого небоскреба, где будет висеть твой баннер. Чтобы Майку было больно шею задирать.

Уилл рассмеялся. Это был легкий смех человека, который оставил свой груз в Хоукинсе.

***

Он сел на пассажирское сиденье. Борис уже крутил ручку радио, выискивая какую-то дерзкую, громкую мелодию. Когда машина медленно тронулась с места, Уилл в последний раз оглянулся на дом. Там, на крыльце, стояли самые дорогие ему люди. Хоппер поднял руку в прощальном жесте, а Джойс махала им вслед, пока пыль от колес не скрыла их из виду. Машина неслась вперед, разрезая утренний туман. Уилл открыл окно, подставляя лицо встречному ветру. Он знал, что в Нью-Йорке их ждут трудности, но теперь это не имело значения. У него был Борис — его личный хаос и его спасение. У него была его правда. И у него снова были краски.