Страшный день

Наконец настал тот вечер, когда Хёнджин назначил встречу. Он назвал это свиданием, покачивая ключами от скутера, за рулем которого сдавал мотоциклетную номеровку. Феликс явился в назначенный час и место: у аллеи сирени, где когда-то Хёнджин гулял с ним за руку, чтобы не потерять как в людном коридоре ихнего учебного заведения. Сейчас там дежурили трое друзей Хёнджина: Гёнсу, Таэк и Джиху — каждый с телефоном наготове.

Феликс заметил их сразу: смартфоны глядели на него, как на зверушку, пойманную в капкан. Он замер в нерешительности, но шагнул ближе, ощущая, как сердце стучит всё громче: «Что-то не так? Почему столько камер?». Он не успел спросить. Хёнджин уже стоял перед ним, скрестив руки на груди, губы чуть поджаты.

– Ну что, оленёнок, приятно придти на свидание и увидеть, что я тебя кинул? – голос был холодным, только в гортани скрипуче вошел рык.

Феликс на секунду застыл, не веря ушам:

– Х-Хёнджин... ты что...?

Тут Гёнсу хмыкнул:

– О, милый, у нас тут премьера. Король школы решил устроить тебе аттракцион.

Едва успев моргнуть, Феликс увидел, как Хёнджин сделал шаг вперед. Камеры троих приятелей мигнули:

– Я буду делать это публично, — голос Хёнджина прозвучал театрально громко. — Ведь ты же любишь публичность? Любишь, когда люди восхищаются тобой и мной? – Он рассмеялся, дерзко и надменно. – Слушай внимательно, потому что это последнее, что я скажу тебе лицом в лицо... тупого оленя!

Смартфоны записывали каждое слово, и Феликс чувствовал дикий позор, распирающий грудь. Он хотел отступить, но ноги предательски не слушались. Хотя тело тряслось от страха, он не мог оторвать глаз от человека, которому он отдал все свои чувства.

– Ты выслушивал меня последние два года, ты мне читал стихи, дарил открытки, тратил свое время на бессонные ночи. Ну и что вышло у такого никчёмного придурка как ты? – Хёнджин поднял подбородок Феликса, насмешливо разглядывая того. – Ты вырос, но остался тем же слащавым, бесхребетным рыцарем без своей головы. Ты даже не понял, что я изменился. Но меня это больше не волнует!

Феликс ухватился за слова, пытаясь выстроить ответ, но язык словно онемел. Камеры жадно фокусировались на его красных глазах.

– Ты просто... – всхлипнул Феликс, – ты просто больше не любишь меня?

– Люблю? – Феликс застыл. 

– Я всегда верил... я всегда старался... ради тебя...

– Ты стал слишком большой нагрузкой, солнце, — Хёнджин отстранился, словно от мешка с песком. – Я слишком уставший и занятый, чтобы таскать твою наивность. Это то, что мне надоело уже как.. все время. У нас слишком разные пути. И я хочу, чтобы ты понял: никаких «возвращайся ко мне» не будет.

Он сделал шаг назад, расправил плечи. «Король школы», «звезда блога», «властелин скейтборда»—всё это было в его жесткой манере. За его спиной ребята смеялись и шептались, переглядывались, как будто наблюдали шоу. Феликс поднял руку, как будто хотел что-то схватить, что-то остановить, но из его горла вырвался только едва слышный хрип:

– Почему...

– Я не хочу такого мелочного, — выпалил Хёнджин. – Любишь, ненавидишь, ровным счетом похуй. Ты больше мне не нужен.

Он повернулся и, развернувшись к камерам, демонстративно отбросил волосы назад:

– Лайкаем, репостим. Король школы свободен.

И пошел прочь. Феликс смотрел, как он удаляется по аллее, и каждый шаг был как пуля ему в грудь. Он стоял посреди сиреневого цвета, среди камер, среди людской жестокой веселости. Минуту назад он ещё надеялся, что Хёнджин шутит, и за углом оба рассмеются. Но вместо этого над ним смеялось всё окружение. Смартфоны мягко издавали урчание записывающих микрофонов. В стенах уже удушающего воздуха слышался смех. А в ушах Феликса стоял единственный холодный голос Хёнджина:

 «Ты мне больше не нужен»

Феликс стоял, застывший посреди аллеи, где только что разыгралось его личное публичный позор. Сиреневые цветы, впервые расцветшие с той поры, как он подхватил Хёнджина за руку в коридоре, сейчас казались каким-то жестоким декором для сцены унижения. Смартфоны трёх приятелей дежурили на нём, как в засаде, при каждом движении засвечивая его глаза, полные слёз.

С долгой паузой одна из учениц из соседнего класса, девушка с тёплым взглядом, шагнула вперёд и медленно подошла к Феликсу сзади.

– Эй, ты... Ты в порядке?

Но один из ребят, Минхо, фыркнул:

– Оставь его в покое, он уже опозорился достаточно. Пошли, не мешай.

Девушка опустила взгляд, и, смутившись, отступила к своей компании.

Наконец, когда Хёнджин исчез из поля зрения, и слышался лишь удаляющийся топот его кед, Феликс опомнился: дыхание было тяжёлым, горло пересохло, а на губах дрожала едва слышная мольба:

– Подожди, пожалуйста...

Он сделал шаг вперёд, но из горла вырвался только хриплый стон. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, прикрыв лицо руками.

Из-под ладоней сквозь пальцы просачивался рассерженный, стыдливый жар. Он пытался сдержать рыдания, но вдруг из груди прорвался крик, горячий и бессильный:

– Почему ты сделал мне это? Почему публично?

Ему никто не ответил. Только камеры продолжали болтать между собой пикселями, записывая всё на память сервера и небоскрёбов социальных сетей.

Феликс медленно поднялся, чуть пошатываясь, и направился к выходу с аллеи. Сердце казалось разбитым каким-то невидимым молотом. Он встал под уличным фонарём.

Вдруг за спиной прозвучал приглушённый голос:

– Феликс?

Он резко обернулся. На краю аллеи стоял его одноклассник Хан, тихий парень с аккуратными очками, который никогда не попадался ему на глаза в школьных драмах. Хан выглядел застенчиво, но во взгляде читалась искренность.

– Ты... я видел всё. Я... прости, что молчал. Я не знаю, что сказать.

Феликс молчал, лишь смахивая слёзы. Левая рука непроизвольно потянулась к карману, где лежал телефон. Он достал его и с дрожью отправил смс:

«Почему ты так со мной? Хёнджин...»

Телефон завибрировал — приходило одно за другим по три десятка оповещений из школьной группы: «Что за драма?», «Ты видел это?»... Ни одного сообщения от самого Хёнджина. Смс не были доставлены: номер был заблокирован.

– Он ушёл разве что в другую сторону, обратно в общежитие – проговорил Хан. – Но я слышал, как он говорил: «Король школы свободен». И видел, как его друзья смеялись.

Феликс склонил голову. Внезапно у него на щеках выступили новые слёзы. Не от обиды, а от невозможности пошевелиться. Хан нерешительно опустил телефон, затем тихо предложил:

– Может, зайдём куда-нибудь. Чай, кофе... Ты голодный?

Феликс на миг задумался. Боль в груди была невыносимой, но где-то в подсознании шевельнулась искорка желания не оставаться на улице.

– Ладно... Давай...

Они вышли на оживлённую улицу. По ней неспешно шли группы сверстников, кто-то прогуливался с родителями, музыканты уличные доигрывали свои баллады на гитаpе. Кажется, мир продолжал крутиться, а он остался в ловушке времени.

Через пару минут они остановились у небольшой кофейни с чёрными рамами и надписью «Небесный Бриз». Внутри мягкий струящийся свет, полки с книжными корешками и парой ваз, увешанных сухоцветами. Громкая не была громкой но и не совсем тихой, все говорили в половину голоса. Парень за стойкой улыбнулся, когда Хан показал свой заказ на карте меню.

Феликс сел за уголок стола у окна и закрыл глаза. Хан принес два чашки: одну с горячим шоколадом, другую с ароматным чаем матча.

– Держи. Может, хоть чуть теплее станет. Начало осени всё таки в самом разгаре

Феликс взял чашку и осторожно поднёс к губам. Горячая жидкость обожгла язык, но через боль он почувствовал, как внутри что-то отдёргивается, словно огнём прижигают рану. Стало легче дышать.

– Спасибо, – выдавил он. – Зачем ты.. это делаешь?

– Я... всегда думал, что вы с Хёнджином вместе... Такие идеальные. – Хан покачал головой. – Но не был близко знаком с вашей историей. С вами обоими в целом. Ты... выглядел счастливым. Ты выглядел тем самым «сказочным, по уши влюбленным принцем».

Феликс фыркнул грустно:

– Принцами мы были только на моих открытках для него. А в жизни...

Он тяжело вздохнул и взглянул в окно на прохожих, которые не догадывались о его трагедии.

– Сколько я писал ему стихов... Читал каждое слово так, будто оно часть меня. А он вот так... выкинул всё, как разбитый стакан.

– Он просто... – Хан замялся. – Казалось, что для него, тратить на тебя время это слишком.

– Да нет, не казалось. Он всегда был таким. Я только не хотел верить.

В глазах Феликса играли слёзы, он схватил чашку обеими руками.

– Значит, всё был обман. Все эти «я люблю тебя»...

– Я знаю, это звучит жестоко, – спокойно спросил Хан, улыбаясь слегка, – но разве ты не заслуживаешь кого-то, кто ответит взаимностью? – Он сделал паузу. – Ты заслуживаешь большего, Феликс.

Слова касались чего-то глубоко внутри, но боль так быстро возвращалась, что казалось: утешение – это мираж. Феликс прошептал:

– Я не знаю, кем я теперь буду... без него.

– Ты будешь собой. И у тебя всё получится.

В этот момент официант положил на стол тарелочку с маленьким пирожным: мягкий бисквит и вишня.

– От меня, – пояснил Хан. – Иногда сладкое помогает пережить горе.

Феликс взглянул на пирожное и улыбнулся чуть-чуть. Казалось, впервые за несколько часов он хоть немного забыл о том, что мир разрушен. Он взял небольшой кусочек вилочкой и осторожно попробовал.

Но за окном плавно забрезжил сумрак, заиграли фонари. И Феликс вспомнил лицо Хёнджина, его холодный прищур, надменный насмешливый взгляд...

– Он не сказал «извини». – Его голос сорвался. – Как будто я просто мусор.

– Это его потеря, – твердо сказал Хан. – Он упустил тебя, а не ты его.

Феликс задумчиво провёл пальцем по краю чашки.

– Я... наверное, должен был уйти раньше.

– Никто не виноват больше, чем обстоятельства, – заботливо усмехнулся Хан. – Если у него хватило наглости вот так поступить, то яиц что бы сказать прости просто нет. Ты не мог предугадать предательство.

Снова последовали минуты тишины, только шарканье ложек по керамике и тихий шум посетителей. Феликс откинул голову назад и закрыл глаза. Наконец слова выплыли из глубины:

– Я так любил его...

– Я вижу, – шепнул Хан и положил руку ему на плечо.

Не было волшебного исцеления, не было чуда. Но где-то в глубине Феликса зажглась маленькая искра: тот факт, что есть кто-то, готовый утешить и выслушать, показал, что мир не закончился.

Через полчаса они выглянули из кофейни на абсолютно мирную улицу. Фонари рисовали желтоватые круги на мокром асфальте. Только что прошёл дождь.

– Пойдём? – спросил Хан. – Я тебя провожу.

Феликс встал и, с махоньким вздохом, был готов идти вперёд на неведомом пути исцеления.

– Да. Спасибо тебе.

Они вышли на улицу. Небо уже очистилось, и нежный запах мокрого асфальта смешался с прохладным ветерком. Феликс снял рюкзак, в котором лежали открытки, написанные Хёнджину за два года, и сжал его в руках. Не спеша, он прошёлся до главных ворот колледжа, а потом свернул в сторону общежития.

И где-то за спиной остался «Король школы» со своей надменностью. А перед ним открывался новый путь — пусть ещё хрупкий и неясный, но свой. Феликс шагал вперёд, лёд в груди медленно таял, и, может быть, уже завтра он начнёт писать стихи не тому, кто не заслужил прощения, а тому, кто станет его настоящей поддержкой.

Ночь растаяла в его глубоком вдохе — а вместе с ней растаяло и самое жгучее чувство предательства. 

Борьба за себя только начиналась.