ГЛАВА 7 : ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Хоукинс, Индиана. Ночь с пятницы на субботу. 01:45.

В доме Уилеров на Лотос-лейн воздух, казалось, можно было резать ножом. Карен стояла посреди гостиной, судорожно сжимая в руках остывшую чашку чая, пока её взгляд метался между Тедом, сидевшим в своем неизменном кресле, и разбитой вазой в прихожей — немым напоминанием о визите Лонни Байерса.— Ты позволил ему уехать, Тед! Ты просто отдал его этому... этому человеку! — голос Карен сорвался на крик, который она тщетно пыталась подавить последние два часа. — Ты знал, что Майкл под арестом, и ты просто отпустил его с Джонатаном Байерсом?Тед молчал, его лицо было землистого цвета. Он не смотрел на жену, его взгляд был прикован к мигающим огням полицейской машины за окном. Он до конца не осознавал, во что ввязался, пока час назад в его дверь не начал ломиться разъяренный, пахнущий дешевым виски и застарелым гневом гигант. Лонни Байерс не просто искал сына — он искал повод разрушить всё, что видел на своем пути. Он ввалился в их безупречный дом, выкрикивая оскорбления, от которых у Карен заложило уши, и требуя выдать ему «девчонку Уилера», который «портит его пацана».— Я думал... я думал.. — Тед не смог договорить, но Карен уже не слушала. Она накинула пальто прямо поверх домашнего халата и, не оглядываясь, вышла в ночь. Ей нужно было быть там, где сейчас находился эпицентр этой боли. Ей нужно было к Джойс.***Тем временем у дома Байерсов разыгрывался финал трагедии. Синий пикап Лонни стоял перекошенный на обочине, одна его дверь была распахнута настежь. Сам Лонни, пошатываясь, стоял на крыльце, кулаком ударяя в запертую дверь.— Выходи, Джойс! Я знаю, что ты их спрятала! — ревел он, но его голос уже терял силу, становясь неразборчивым и хриплым.Когда из темноты леса вынырнули две патрульные машины, Лонни даже не сразу понял, что происходит. Шериф Хоппер вышел из машины с тяжелым вздохом, который бывает только у людей, повидавших слишком много человеческой глупости.— Всё, Лонни. Цирк окончен, — коротко сказал Хоппер, кладя руку на кобуру.Лонни попытался что-то возразить, он махал руками, брызгал слюной, пытаясь объяснить, что он «просто пришел за своим», но алкоголь в его крови превратил его речь в бессвязное рычание. Он не мог вспомнить, зачем приехал. Для полиции он был просто очередным пьяным дебоширом, нарушившим охранный ордер и устроившим погром в двух домах. Когда на него надевали наручники, Лонни вдруг затих. Он посмотрел на темный лес и в его глазах не было раскаяния — только пустота и презрение.— Черт с вами, — выплюнул он, когда его заталкивали в машину. — Пускай растет бабой. Мне плевать. Этот город — дыра, и вы все в ней сгниете.Спустя час в участке, протрезвев ровно настолько, чтобы понять, что здесь ему больше нечего ловить, Лонни просто подписал бумаги об отказе от претензий, швырнул ключи от пикапа на стол и, не оглядываясь, ушел в сторону шоссе. Он уезжал из Хоукинса навсегда, оставляя после себя пепел и разбитые сердца, даже не подозревая, что его уход стал для Уилла самым большим подарком в жизни.***В доме Джойс наступила странная, звенящая тишина. Карен Уилер сидела на кухне напротив Джойс. Две женщины, чьи миры были такими разными, теперь были объединены общим страхом и общей виной. Джойс механически помешивала чай, который давно остыл, а Карен смотрела на свои мелко дрожащие руки.— Я не знала, Джойс, — тихо сказала Карен. — Я не знала, что Майкл бегал к вашему окну каждую ночь.— Они защищали друг друга, Карен, — ответила Джойс, подняв на неё воспаленные от слез глаза. — Мой Уилл... он всегда был тихим. Но когда Майк рядом, он как будто начинает светиться. Я видела это. И Лонни это тоже видел. И это его пугало больше всего.Карен накрыла руку Джойс своей ладонью. В этот момент социальные статусы, аресты и правила перестали существовать. Остались только две матери, ждущие своих детей из темноты.— Мы не будем их наказывать, — твердо произнесла Карен. — Больше нет.***Они просидели так до самого рассвета, прислушиваясь к каждому шороху гравия. И когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь туман, на дороге показались тусклые огни старого «Форда» Джонатана. Машина медленно остановилась. Двери открылись, и из неё вышли трое. Джонатан, изможденный и бледный, шел первым. А за ним, плечом к плечу, шли Майк и Уилл. Они не отпускали рук друг друга до самого крыльца. На лице Уилла всё еще были следы слез, но его взгляд был ясным. Майк же шел с поднятой головой, словно Паладин, который только что выиграл свою самую главную битву. Джойс и Карен выбежали на крыльцо одновременно. Не было лишних слов, не было криков. Были только объятия, в которых смешались запахи дождя, сосновой хвои и бесконечного, исцеляющего облегчения.***Лонни Байерс уехал, оставив Хоукинс в зеркале заднего вида. Он стер этот город из своей памяти, как ненужный черновик. Но в маленьком доме на окраине, в комнате с видом на лес, двое мальчиков сидели на одной кровати, разбирая пакеты с остывшей едой. Уилл достал из-под матраса свой рисунок — тот самый, где они с Майком держатся за руки. Он посмотрел на него, потом на Майка, который в этот момент увлеченно рассказывал о том, как они переделают рации, чтобы их никто не мог заглушить.Уилл не спрятал рисунок обратно. Он положил его на тумбочку, прямо рядом со свинцовым Паладином. Майк бережно взял листок, словно это была древняя карта, указывающая путь к величайшему сокровищу в мире. В тусклом свете настольной лампы карандашные штрихи казались живыми: он видел свои растрепанные волосы, свою знакомую куртку и, самое главное, их переплетенные пальцы. На рисунке не было монстров, не было мечей — только они двое, и в этой простоте таилась такая мощь, от которой у Майка перехватило дыхание.— Это ты нарисовал! — выдохнул он, и в его голосе смешались восторг и благоговение.Майк замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Уилл, сидевший рядом на краю кровати, чувствовал, как жар приливает к щекам. Ему казалось, что он выставил свою душу на всеобщее обозрение, и теперь ждал приговора.— Да... — едва слышно прошептал Уилл.— Это же чертовски круто! — Майк наконец поднял на него глаза, и в них светилось такое искреннее восхищение, какого Уилл не видел ни у кого и никогда. — Можно я заберу? Пожалуйста?Уилл покраснел еще сильнее, до самых кончиков ушей. Он кивнул, чувствуя, как внутри всё замирает от сладкого, пугающего восторга. — Да... забирай.Майк снова перевел взгляд на бумагу. Он медленно провел подушечкой большого пальца по собственному силуэту на рисунке, словно проверяя его реальность. В комнате повисла тишина, наполненная тиканьем часов и их прерывистым дыханием. А затем Майк, повинуясь какому-то внезапному порыву, который был сильнее всех правил и страхов, быстро и резко подался вперед.Он чмокнул Уилла в щеку. Это было короткое, почти невесомое прикосновение, но для обоих оно отозвалось электрическим разрядом.Уилл замер. Его сердце, казалось, пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой где-то в самом горле. Он не шевелился, боясь разрушить это хрупкое заклинание, и только густой румянец заливал его лицо, делая его почти светящимся в полумраке.Они сидели молча. Тишина больше не была тягостной — она была уютной, как старое одеяло, защищающее от всего мира, от Лонни, от полиции и от злых слов взрослых. Майк не отстранился далеко; он чувствовал тепло, исходящее от Уилла, и это тепло было важнее любого «Зелья Исцеления». Наконец Уилл нарушил тишину. Его голос звучал хрипло, но в нем больше не было той надломленности, что пугала Майка всю неделю.— Спасибо... спасибо, что пришел тогда в понедельник. И во вторник. И сегодня.Майк повернулся к нему. Он больше не выглядел как испуганный мальчик, скрывающийся от отца. В его взгляде была та непоколебимая преданность, которая делает из обычных людей героев легенд. Он протянул руку и накрыл ладонь Уилла своей, чувствуя, как их пальцы сами собой переплетаются, в точности как на том рисунке.— Я всегда буду рядом, Уилл. Конец связи. — твердо произнес Майк.Уилл крепче сжал его руку. В этот момент он понял, что слова Лонни больше не имеют над ним власти. Пыль от его уезда улеглась, и в этой чистой, звенящей пустоте осталось только самое важное. Они переплели руки, сидя в полумраке комнаты, и два маленьких мира — мир Паладина и мир Клирика — окончательно слились в один, который никто и никогда не сможет разрушить. Снаружи, за окном, занимался рассвет субботы, окрашивая небо в нежно-розовые тона, и Хоукинс медленно просыпался, даже не подозревая, что в маленьком деревянном доме только что была выиграна величайшая битва в истории. Битва за право быть собой.