Глава 39: Прощение и неприятие

Ночь, последовавшая за допросом, была самой длинной в жизни Шарлы. Она не спала. Лежала, уставившись в потолок грубой палатки, прислушиваясь к звукам лагеря — тяжёлому дыханию, приглушённым всхлипам, скрипу колёс фургона, где лежал Леви. Воздух был наполнен невысказанным, и каждый звук казался обвинением.

С рассветом пепел не перестал падать. Он лишь сменил свой призрачный белый цвет на грязно-серый в первых лучах солнца, которое пробивалось сквозь плотную пелену. Лагерь начал шевелиться, но движения были медленными, автоматическими, лишёнными энергии. Люди избегали смотреть друг на друга, особенно — на Шарлу.

Она вышла из палатки, чувствуя себя прокажённой. Её взгляд сразу же упал на Микасу. Та сила на том же самом месте, на обломке стены, словно не двигалась всю ночь. Её профиль был обращён к тому месту, где исчез Эрен. Когда Шарла попыталась приблизиться, чтобы предложить воду, Микаса даже не повернула головы. Она не отстранилась — она просто проигнорировала её, как будто Шарлы не существовало. Это было не враждебно. Это было хуже. Это было полное стирание её из своей реальности. Стена из чистого, немого неприятия.

Сердце Шарлы сжалось. Она ожидала гнева, но не этого леденящего душу безразличия.

Завтрак раздавали скудно. Шарла взяла свою порцию — кусок чёрствого хлеба и кружку тёплой воды — и отошла в сторону, пытаясь найти место, где бы никому не мешать. Она присела на корточки у колеса одного из фургонов, чувствуя, как на неё смотрят. Взгляд был тяжёлым, колючим. Она подняла глаза и встретилась с Жаном.

Он стоял в нескольких метрах, сжимая в руке свой паёк. Его лицо было каменным. Он не сказал ни слова. Простоял так, может, минуту, глядя на неё с нескрываемым отвращением, а потом резко развернулся и ушёл к группе у костра, где сидели Конни и Армин. Шарла видела, как он что-то резко сказал, кивнув в её сторону, и Армин вздохнул, устало проведя рукой по лицу.

Она сжалась в комок. Так вот как оно будет. Одни будут ненавидеть её открыто. Другие — игнорировать. Она была гвоздём, торчащим из стены их общего горя, и они не знали, выдернуть его или вбить поглубже.

Она заметила, как Райнер и Пьек, проходя мимо, ускорили шаг, стараясь не смотреть в её сторону. Энни, увидев её, лишь подняла бровь с выражением лёгкого презрения и прошла дальше. Она была для них чужой. Окончательно и бесповоротно.

Слёзы снова подступили к глазам, но она сжала кулаки, запрещая себе плакать. Она не заслужила права на слёзы. Не перед ними.

И тут она увидела, как Конни отделился от группы у костра и направился к ней. Сердце её ёкнуло, готовясь к новому удару. Он подошёл и молча опустился рядом на землю, спиной к тому же колесу. Он не смотрел на неё, а уставился куда-то в сторону выжженной пустоши.

Они сидели в тишине несколько минут. Шарла не смела дышать.

— Мама... — наконец проговорил Конни, и его голос был хриплым от недосыпа. — ...она действительно поправилась? Стала... снова собой?

— Да, — выдохнула Шарла. — Все титаны стали людьми. Она ждала тебя в вашем доме. В деревне.

Конни кивнул, и его плечи слегка задрожали.— Спасибо, — прошептал он. — За то, что сказал мне это. Даже если это была «история»... для меня теперь это надежда.

Он замолчал, а потом добавил, уже почти неслышно:— И за Сашу. За то, что попытался её предупредить. Я... я не думаю, что ты мог сделать больше.

Это было не прощение. Это было понимание. Хрупкое, но настоящее. И для Шарлы оно значило больше, чем все оправдания в мире. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как комок в горле немного рассасывается.

Вскоре после этого к ним подошла Пик. Она выглядела неловко, переминаясь с ноги на ногу.— Я... я поговорила с Райнером, — сказала она, обращаясь больше к Конни, чем к Шарле. — Мы... мы не можем сказать, что понимаем. Всё это слишком странно. Но... — она на секунду встретилась взглядом с Шарлой, — ...ты сражалась за нас. В последней битве. Ты рисковала собой, чтобы спасти нас. Не как «персонажей», а как товарищей. Это... это мы видели.

И, сказав это, она быстро ушла, как будто испугавшись собственной смелости.

Шарла смотрела ей вслед, и в её груди что-то дрогнуло. Маленькая трещинка в стене отчуждения.

Позже утром Армин нашёл её, когда она пыталась помочь с сортировкой скудных медицинских запасов. Солдаты, которым она помогала, нервно благодарили её и поспешно отходили, но хотя бы не отворачивались.— Пройдёмся? — предложил Армин. Его лицо было серьёзным.

Они вышли за пределы лагеря, шагая по хрустящему под ногами пеплу. Вид был апокалиптическим: выжженная, плоская земля, усеянная обломками и уходящая в туманную даль.

— Жан не придёт, — тихо сказал Армин, словно читая её мысли. — Ему нужно время. Возможно, много времени. То, что ты сказала... это перечёркивает для него всё. Его доверие, его дружбу, его память о Марко и Саше. Он чувствует себя осквернённым.

— Я знаю, — прошептала Шарла.

— Микаса... — Армин вздохнул. — Она заперлась в своей боли. Эрен был центром её вселенной. А теперь она узнала, что эта вселенная... что она могла быть вымыслом. Она не может принять это. Возможно, никогда не сможет.

— Я понимаю.

— Но я... — Армин остановился и повернулся к ней. — Я не могу тебя ненавидеть, Шарла. Я не могу даже сердиться на тебя по-настоящему. Потому что я тоже мыслитель. А то, что ты принесла... это самый великий и самый ужасный секрет из всех возможных. — Он посмотрел на бескрайнюю пустошь. — Ты доказала, что наша воля, наши решения... они что-то значат. Ты изменила мелочи. Спасла жизни. А раз ты смогла изменить мелочи, значит, возможно, и крупное можно было изменить. Возможно, у Эрена был другой путь. Мы никогда не узнаем. Но сама эта возможность... она дорогого стоит.

Он смотл на неё, и в его глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Было уважение к масштабу трагедии, в которую они были вовлечены.— Ты не виновата в том, откуда ты пришла. Ты виновата лишь в том, что лгала. Но твои действия после того, как ты попала сюда... они говорят громче твоих слов. Для меня.

Это было больше, чем она могла надеяться. Глаза Шарлы снова наполнились слезами, но на этот раз — слезами облегчения.

Когда они вернулись в лагерь, ситуация была уже иной. Словно плотина прорвалась. Не полностью, но достаточно. Солдаты, которые ранее отводили взгляд, теперь кивали ей, принимая от неё воду или еду. Никто не улыбался. Не было и намёка на нормальность. Но ледяная стена неприятия дала трещины.

Она увидела, как Леви, опираясь на костыль, раздаёт указания небольшой группе разведчиков. Закончив, он заметил Шарлу и жестом подозвал её к себе.

— Ты умеешь читать и писать? — спросил он без предисловий.

— Да, — ответила Шарла, удивлённая.

— Хорошо. С сегодняшнего дня ты будешь вести учёт запасов. И записывать всё. Имена выживших. Потери. Состояние снаряжения. Всё. — Он посмотрел на неё своим пронзительным взглядом. — Твоё знание макро-уровня оказалось бесполезным и разрушительным. Но твой ум и наблюдательность ещё могут пригодиться на микро-уровне. Не подведи.

И он развернулся и ушёл, оставив её с новым, пусть и крошечным, чувством цели. Он не простил её. Он просто нашёл ей применение. И в его мире это было высшей формой принятия.

К вечеру Шарла сидела за грубым столом, сколоченным из ящиков, и склонилась над листами пергамента, составляя списки. Это была монотонная, изнурительная работа, но она была благодарна за неё. Это отвлекало от боли в душе.

К ней подошёл Конни и молча поставил рядом с ней кружку с тёплым чаем. Потом подошла Пик и спросила совета по починке одного из механизмов. Потом ещё один солдат, тот самый Гельгар, которого она спасла от Титана-Молота, кивнул ей, проходя мимо, и сказал: «Спасибо. Ещё раз».

Это не было прощением. Прощение — это был долгий путь, и для некоторых, как Жан и Микаса, он, возможно, никогда не закончится.

Это было принятие.

Принятие того, что она была частью их кошмара. Принятие её вины. Принятие её усилий. Принятие её как человека, который, несмотря на чудовищное начало, сражался плечом к плечу с ними в конце.

Жан наблюдал за всем этим из дальнего угла лагеря, его лицо было мрачным. Микаса продолжала сидеть неподвижно, как изваяние.

Но для Шарлы, сидевшей за столом и слышавшей редкие, но искренние слова благодарности, этого было достаточно. Она не была своей. Возможно, никогда уже не будет. Но она перестала быть чужой.

Она была Шарлой. Лжецом, спасшей жизни. Наблюдателем, ставшим участником. Чужаком, нашедшим своё место среди обломков мира, который она когда-то знала лишь как историю. И в этом странном, уродливом, но реальном пристанище был её новый, горький и трудный дом.