Глава 28: Исповедь Армину

Ночь после объявления вползла в Шиганшину, как живой, дышащий ужас. Воздух был густ от страха и невысказанных мыслей. Город, обычно затихавший с наступлением темноты, сегодня гудел приглушенным, тревожным рокотом. Из-за запертых ставней пробивался свет, слышались сдержанные споры, чей-то плач. Казалось, самые стены впитывали в себя предчувствие грядущего конца.

Шарла сидела на своей койке в полной темноте. Она не зажигала свечу. Мрак был ей родной стихией, он соответствовал состоянию ее души. Телесная усталость, копившаяся неделями, боролась с лихорадочной ясностью ума. Мысли метались, как подстреленные птицы, не в силах найти покой. Образ Эрена на трибуне, его голос, холодный и безжизненный, застрял в сознании, накладываясь на яркие, кинематографичные кадры из ее прошлой жизни — кадры Резни, которые она видела десятки раз.

Он сделает это. Он действительно сделает это. И они... они что, позволят? Последуют за ним? Станут пешками в его чудовищной игре?

В ее памяти всплыли лица. Ливи, чья единственная цель — спасти как можно больше людей. Ханджи, с ее одержимостью к титанам, которая теперь обернулась кошмаром. Армин, чей блестящий ум всегда искал ненасильственные решения. Конни, Жан, Микаса... Они не могли принять это. Они не могли.

Но что они могли сделать против силы Прародителя? Против воли Эрена, который, казалось, слился воедино с самой судьбой?

Она знала ответ. Она знала его много лет. Знала с того дня, когда впервые увидела финальные титры. Они попытаются его остановить. Они будут сражаться с ним. И многие из них умрут.

Эта мысль, всегда бывшая абстрактной, теперь обрела плоть и кровь. Она сидела с ними за одним столом, ела их хлеб, слышала их смех. Она видела, как Конни плакал над телом Саши. Видела, как Жан из заносчивого кадета превратился в лидера. Видела, как Микаса сражалась, чтобы защитить того, кого любила.

Они не были персонажами. Не были рисунками на экране. Они были настоящими. И они шли на смерть. А она, зная об этом, молчала.

Внезапно в ее голове, с кристальной, почти болезненной ясностью, возник образ Армина. Его бледное, искаженное ужасом лицо сегодня на плацу. Его взгляд, полный немого вопроса. «Ты знала?»

Он был единственным, кто подошел к разгадке ближе всех. Единственным, чей ум мог если не принять, то хотя бы обработать невероятную правду. Единственным, кто смотрел на нее не с ненавистью, как Жан, и не с животным ужасом, как Конни, а с жаждой понимания.

И в этот момент, в этой кромешной тьме, на краю пропасти, до дна которой ей уже не было дела, ее охватило острое, невыносимое желание не быть одной. Сбросить с себя этот груз, даже если он раздавит того, кому она его доверит. Поделиться своим адом, чтобы хоть на мгновение уменьшить его пламя.

Ее ноги сами понесли ее. Она вышла из комнаты, скользя тенью по пустынным, освещенным тусклыми факелами коридорам. Она не думала, куда идет. Ее тело знало путь само.

Она остановилась у его двери. Поднеся дрожащую руку, она почти не слышно постучала костяшками пальцев.

Прошло несколько секунд. Потом дверь тихо отворилась. Армин стоял на пороге. Он не раздевался, видимо, тоже не мог уснуть. Его лицо в свете одинокой свечи, горевшей у него за спиной, казалось высеченным из мрамора — усталым и печальным.

— Шарла? — его голос был хриплым от бессонницы.

Она не отвечала. Просто стояла, сжимая и разжимая руки, не в силах вымолвить ни слова.

Он молча отступил, пропуская ее внутрь. Комната была такой же аскетичной, как и у нее. На столе, рядом со свечой, лежали разложенные карты и испещренные заметками листки бумаги. Он пытался найти выход. Как всегда.

Дверь закрылась с тихим щелчком, и они остались одни в колеблющемся свете, отбрасывающем на стены гигантские, пляшущие тени.

— Я... — начала она, но голос сорвался. Она попыталась снова, глядя куда-то в пространство за его плечом. — Ты спрашивал... что я знаю.

Армин не двигался. Он просто смотрел на нее, и в его глазах не было ничего, кроме предельного внимания.

— Сегодня... то, что сказал Эрен... — она сглотнула ком в горле. — Я знала. Не догадывалась. Не предполагала. Я знала. Каждое слово.

Она наконец посмотрела на него. И в ее взгляде была такая бездна боли и отчаяния, что он невольно сделал шаг назад.

— Я знала это много лет, Армин. Еще до того, как впервые надела эту униформу. Еще до того, как попала в Шиганшину.

Она видела, как его мозг пытается обработать эту информацию. Как он ищет рациональное объяснение. Проваливающиеся воспоминания? Пророческий дар?

— Как? — спросил он наконец, и его голос был всего лишь шепотом.

И тогда стена рухнула окончательно. Слова хлынули из нее, как лава, обжигая все на своем пути. Она говорила быстро, сбивчиво, временами задыхаясь, временами срываясь на истерический шепот.

— Я не отсюда, Армин! Я не из этого мира! Для меня все это... все это было историей! Вымышленной историей! — она заломила руки, и ее плечи затряслись. — Мультфильмом! Аниме! Книгой! Я сидела у себя в комнате, в безопасном, теплом мире, где нет титанов, и смотрела на вас с экрана! Я плакала, когда умерла Саша! Я восхищалась тобой! Я болела за вас!

Она видела, как его лицо медленно теряет остатки цвета. Как его глаза, широко раскрытые, наполняются непониманием, а затем — медленно нарастающим, леденящим душу ужасом.

— Я знала о Колоссальном Тиане до того, как он появился. Я знала о Самке-Титане. Я знала, что в подвале дома Гриши мы найдем не ответы, а начало новой войны! Я знала, что Эрен объявит о Резне! Я знала все! Каждую смерть! Каждую битву! Каждое предательство!

Она подошла к столу и с силой уперлась в него ладонями, так что бумаги взметнулись в воздух.

— Твоя тактика против Бертольта? Я видела ее по телевизору! Гибель Эрвина? Я читала о ней в манге! Финальная битва? Я знаю, кто в ней погибнет! Я знаю все, Армин! Я знаю финал!

Она замолчала, тяжело дыша. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском свечи и ее прерывистыми всхлипами.

Армин стоял, не двигаясь. Казалось, он превратился в статую. Его ум, всегда такой быстрый и цепкий, теперь был парализован. Он смотрел на нее, но не видел. Он видел что-то за гранью понимания.

— Наш мир... — наконец прошептал он, и его голос был чужим, пустым. — Наша жизнь... наша боль... наши смерти... это... это всего лишь развлечение? Для твоего мира?

В его вопросе была такая бездна отчаяния и унижения, что Шарлу передернуло.

— Нет! — вскрикнула она. — Нет! Это было не просто развлечение! Это была... это была история, которая меня изменила! Которая заставила задуматься о свободе, о жертве, о смысле жизни! Вы были для меня реальнее, чем многие настоящие люди!

— Но мы не были настоящими! — его голос внезапно сорвался, впервые за весь разговор в нем прозвучали эмоции — боль, горечь, ярость. — Для тебя мы были персонажами! Картинками! Ты смотрела, как мы умираем, и могла просто выключить экран!

— А я не могла! — закричала она в ответ. — Я не могу! Потому что теперь я здесь! И вы настоящие! И когда я вижу, как Саша умирает у меня на руках, это в тысячу раз больнее, чем смотреть на экран! Когда я вижу, как ты страдаешь, я хочу помочь, но не могу! Потому что я знаю, что любая моя попытка все только усугубит! Я попыталась предупредить о Самке-Титане — и все равно погибли люди! Я попыталась спасти Сашу — и только ускорила ее смерть!

Она снова зарыдала, без сил скользя по стене на пол.

— Я пыталась... я так пыталась что-то изменить... но все идет по тому же сценарию... Тот же сценарий, который я знаю наизусть...

Армин медленно, как автомат, подошел и опустился перед ней на колени. Его лицо было мокрым от слез. Он плакал. Тихо, беззвучно.

— Исход... — прошептал он. — Ты знаешь исход? Всеобщее уничтожение? Победа Эрена?

Она покачала головой, вытирая лицо рукавом.

— Нет... Его останавливают. Вы... вы останавливаете его. Ценой... ценою ужасных жертв.

Она посмотрела на него, и в ее глазах читалась вся боль мира.

— Ты выживаешь, Армин. Ты становишься героем. Новым обладателем Силы Колосса. Ты... ты везешь на себе бремя миллионов загубленных душ.

Он зажмурился, словно от физической боли. Его тело содрогнулось.

— Миллионов... — повторил он, и это слово повисло в воздухе, как ядовитый газ.

Они сидели так в полной тишине, пока свеча на столе не начала угасать, отбрасывая последние, трепещущие тени. Ужас, который охватил Армина, был иного порядка, чем все, что он испытывал до этого. Это был не страх смерти, не страх титанов, не страх войны. Это был экзистенциальный ужас. Ужас осознания, что твоя воля, твои поступки, твоя боль и твоя любовь — возможно, всего лишь строчки в чужом сценарии. Что ты марионетка, и даже нити, дергающие тебя, ведут не к богу, а к безликому созданию из другого измерения.

Но затем, сквозь этот ужас, сквозь ледяное оцепенение, в нем зашевелился его аналитический ум. Он поднял на нее взгляд.

— Почему сейчас? — спросил он тихо. — Почему ты решила сказать мне это сейчас?

Шарла смотрела на угасающее пламя свечи.

— Потому что завтра... или послезавтра... начнется то, что не должно иметь права на существование. И я не могу больше нести это одна. Потому что ты... — ее голос дрогнул, — ...ты единственный, кто сможет это понять. И, возможно, единственный, кто сможет найти выход, которого нет в моем сценарии.

Свеча с треском погасла, погрузив комнату в абсолютную тьму. Они сидели в темноте, два одиноких островка посреди океана безумия. Бремя знания, наконец, было разделено. Но стало ли от этого легче? Или мир просто стал вдвое безумнее?

Армин не знал ответа. Он знал только, что его реальность треснула, как стекло, и сквозь трещину на него смотрела бездна. А в этой беззвездной тьме горели лишь два огонька — его собственная ярость от осознания правды и слезы девушки, пришедшей из мира, где его трагедия была всего лишь историей.