20

Ран опустил взгляд, задержав его на шраме, словно пытаясь осознать его значение. Его пальцы едва заметно дрогнули, но он не отвёл глаз.

Нахоя ухмыльнулся, его губы изогнулись в едва заметной насмешке.

— Ах да, — произнёс он холодно, его голос был пропитан сарказмом. — Забыл, ты же самовлюблённый ублюдок. Тебе ведь важно только одно — твоя собственная шкура.

Ран медленно поднял взгляд, его глаза потемнели, но в них не было ни гнева, ни возмущения—только что-то глубже, что-то, что он не спешил озвучивать.

Нахоя смотрел на него, не отводя взгляда.

— Ну что, не нашлось оправданий? — его голос был низким, но острым, как лезвие. — Или тебе нечего сказать, потому что я прав?

Ран не ответил сразу. Его пальцы дрогнули, но он не сделал ни одного защитного движения.

Он снова посмотрел на шрам — не с сожалением, не с жалостью, а с чем-то ещё. С признанием? С пониманием?

Его голос прозвучал ровно, почти лениво:

— Если бы мне было плевать, я бы не стоял здесь.

— Ты хоть слышишь себя? — Нахоя усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Пять лет, Ран. Пять грёбаных лет прошло.

Ран не двинулся, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине взгляда что-то дрогнуло.

— Я не знал, — произнёс он тихо, но уверенно. — Не знал, что он мой.

Нахоя фыркнул, его губы скривились в ухмылке — жестокой, почти насмешливой.

— Конечно, не знал. Ты был слишком занят, кидая на меня грязные слова, помнишь? Или удобнее забывать всё, что тебе не нравится?

Ранхо шевельнулся в его руках, его маленькие пальцы снова коснулись ладони взрослого, но теперь движение было осторожнее, будто он чувствовал напряжение между ними.

Ран медленно выдохнул, взгляд его сместился на ребёнка, которого он только теперь начинал видеть по-настоящему.

— Если бы я знал...

Нахоя резко рассмеялся — не громко, но с той горечью, что не нуждается в лишних словах.

— А если бы знал? Что бы изменилось, Ран? Ты бы перестал называть меня шлюхой?

— Ты хоть слышишь себя? — Нахоя усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья, только холодная, обжигающая ярость. — Пять лет, Ран. Пять грёбаных лет прошло.

Ран остался неподвижен, его лицо сохраняло привычную маску безразличия, но в глубине взгляда мелькнуло что-то неуловимое, что-то, что он не мог скрыть.

— Я не знал, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине чувствовалась тяжесть. — Не знал, что он мой.

Ранхо шевельнулся в руках Рана, его маленькие пальцы осторожно коснулись ладони взрослого, словно пытаясь разрядить напряжение, которое витало в воздухе.

Ран медленно выдохнул, его взгляд опустился на ребёнка, которого он только теперь начинал видеть по-настоящему.

— Если бы я знал... — начал он, но голос его дрогнул, словно слова застряли где-то глубоко внутри.

Нахоя резко рассмеялся, но в этом смехе не было радости — только горечь, накопленная годами.

— А если бы знал? — его голос был низким, почти шипящим. — Что бы изменилось, Ран? Ты бы перестал называть меня шлюхой?

Он выдохнул резко, словно отбросил сомнения, его пальцы дрогнули, но не от слабости—от чистого, нерастраченного гнева.

— Если бы я знал, я бы вырвал тебя из этого дерьма силой.

— Что, теперь ты хочешь сыграть героя? — он усмехнулся, но в голосе звучала явная насмешка. — Поздновато, тебе не кажется?

Ран сжал челюсти, его взгляд был острым, как лезвие.

— Не герой. Но если бы мне дали хоть малейшую возможность всё изменить, я бы сломал всех, кто встал между мной и ним.

Наступила тишина.

Ранхо потянулся к Нахое, его маленькие ручки дрожали от нетерпения. Нахоя, не раздумывая, шагнул вперёд и аккуратно принял ребёнка на руки. Его движения были быстрыми, но бережными, словно он боялся, что Ранхо может исчезнуть, если он замешкается хоть на секунду.

— Всё хорошо, малыш, — тихо произнёс Нахоя, прижимая ребёнка к себе. Его голос был мягким, почти шёпотом, но в нём звучала твёрдость, как будто он обещал защитить Ранхо от всего мира.

Ран стоял неподвижно, наблюдая за этой сценой. Его взгляд был прикован к Нахое и ребёнку, и в его глазах мелькнуло что-то, что он не мог скрыть — смесь сожаления, боли и... зависти?

— Ты всегда был хорош в этом, — наконец произнёс Ран, его голос был низким, но в нём чувствовалась странная смесь горечи и признания. — В том, чтобы быть тем, кем я никогда не был.

Нахоя поднял взгляд, его глаза вспыхнули гневом.

— Не смей, — резко бросил он, его голос был твёрдым, как сталь. — Не смей делать вид, что ты понимаешь, через что я прошёл. Ты не был здесь, Ран. Ты не видел, как он рос. Ты не был рядом, когда он плакал по ночам. Ты нам некто.

Ранхо, почувствовав напряжение, тихо всхлипнул и прижался к Нахое, его маленькие пальцы сжали ткань его рубашки. Нахоя тут же сменил тон, его голос стал мягче, успокаивающим:

— Всё хорошо, мой милый. Всё хорошо.

— Я хочу — начал он, но слова застряли в горле. Он сжал кулаки, его плечи напряглись. —  участвовать в его жизни.

Нахоя посмотрел на него, его взгляд был холодным, но в глубине глаз мелькнуло что-то, что он не хотел признавать — сомнение, смешанное с надеждой.

Ранхо вдруг всхлипнул. Его маленькие плечи дрогнули, а пальцы, только что перебирающие ткань одежды Нахои, сжались в кулачки. Он поднял голову, его глаза, влажные от слёз, метнулись от одного взрослого к другому, и голос, слабый, но отчётливый, прорезал тишину:

— Па-па…

Ран застыл. Воздух в комнате словно замер вместе с ним. Он смотрел на ребёнка, чувствуя, как слова пробивают брешь в тщательно выстроенных стенах его сознания. Губы Ранхо дрогнули, он снова всхлипнул и потянулся к нему.

Он медленно протянул руки, осторожно принимая ребёнка, словно боялся, что тот может исчезнуть.

— Всё хорошо, малыш, — тихо произнёс он, его голос был мягким, почти шёпотом. Ран аккуратно провёл ладонью по спине Ранхо, успокаивая его дрожь.

Мальчик, не задумываясь, обнял его за шею, прижавшись так крепко, будто искал в этом объятии защиту от всего мира.

Нахоя наблюдал за ними, его взгляд был напряжённым, но в глубине глаз мелькнуло что-то, что он не хотел признавать — смесь боли и... облегчения?

Ран, держа Ранхо на руках, поднял взгляд на Нахою. Его лицо было серьёзным, но в нём читалась решимость.

— Я не уйду, — произнёс он твёрдо, его голос был низким, но в нём звучала уверенность. — Не снова.

Нахоя фыркнул, но не ответил. Он смотрел на Рана и Ранхо, словно пытаясь понять, можно ли верить этим словам.

К сожалению, надежды Нахои не оправдались. Он хотел верить, что появление Рана в жизни их сына изменит всё, что старые раны затянутся, а давняя боль останется лишь воспоминанием. Но реальность оказалась иной. 

Ран изменился. Он больше не был тем человеком, который когда-то с лёгкостью произнёс жестокие слова, не думая о последствиях. Он старался. Он пытался быть отцом, быть рядом, участвовать в жизни Ранхо. 

Но Нахоя отказывался это признавать. 

Когда он вместе с сыном вернулся в Шанхай, мальчик долго не мог привыкнуть к расстоянию между ним и Раном. Каждый отлет чувствовался как потеря. Он ждал, скучал, считал дни, надеясь на новый приезд. А в редкие моменты, когда отец появлялся, Ранхо светился так, будто одного этого дня было достаточно, чтобы компенсировать месяцы разлуки. 

Нахоя видел это. Видел, как сын жадно ловил каждое слово Рана, как без колебаний бросался в его объятия, как верил, что он рядом. Именно поэтому ему приходилось общаться с Раном, несмотря на всю горечь, которая не отпускала его. 

Ран не был идеальным отцом, но он старался. Он прилетал, когда мог, проводил время с Ранхо, запоминал его привычки, подмечал перемены в характере. Он был рядом, когда сын впервые пришёл с синяком после драки, когда мучился над сложной задачей по математике, когда впервые заговорил о будущем.

Время летело неуловимо, оставляя после себя лишь смутные очертания воспоминаний. Еще совсем недавно он был ребёнком, цеплявшимся к рукам матери, бесконечно жадным до тепла и защиты. Теперь же, стоя у огромного панорамного окна аэропорта, он смотрел в небо, где скоро исчезнет его самолёт, унося его в Японию. 

Его светло-волнистые волосы, которые когда-то путались от детской небрежности, теперь ниспадали ровными прядями, слегка касаясь плеч. Кончики волос, словно поймавшие солнечный свет, блестели мягким золотым оттенком. Фиолетовые глаза – насыщенные, глубокие, цепкие – неторопливо скользили по расписанию рейсов. Они больше не были глазами ребёнка, широко распахнутыми от любопытства, но в них всё ещё жило что-то тонкое, что-то нераскрытое. 

Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух замирает в лёгких, будто давая ему последнее мгновение осознания. Всё, что было раньше – его дом, его привычки, его тихие вечера – останется в прошлом. Впереди ждала Япония, место, где его встретит брат, место, которое должно было стать новым началом. 

Голос из динамиков объявил посадку, и он с лёгким напряжением сжал ремешок своей сумки.

Полёт был долгим, но он почти не замечал времени. Рассеянно глядя в иллюминатор, он наблюдал за облаками, которые простирались вдоль горизонта, словно невесомая вата. Где-то далеко внизу мерцали огоньки городов, но их свет казался далеким, нереальным. 

Он не спал. Мысли о встрече с Рю были навязчивыми, перекручиваясь в голове, как рваные кадры старого фильма. Как он изменился? Что скажет, когда увидит его? Будет ли рад, или же... 

Не стоит об этом думать сейчас. 

Он глубоко вдохнул, опираясь затылком на кресло. Осталось совсем немного. 

Когда самолет приземлился, сердце будто сбилось с ритма. Все двигались торопливо – пассажиры поднимались, собирали вещи, выходили в коридоры аэропорта. Он тоже шагнул вперед, но внутри ощущалась странная смесь волнения и напряжения. 

Проходя через контроль, он наконец-то оказался в зоне прилёта, где среди толпы его взгляд тут же наткнулся на знакомую фигуру. 

Рю. 

Высокий, уверенный, он стоял, нетерпеливо сложив руки на груди, взгляд цепкий, но… теплый. 

Он едва заметно хмыкнул, качнув головой в сторону. 

– Ну, наконец-то.