«Нежность»

Мы с Машей шли по коридору, а мне казалось, что каждая вспышка света, каждый звук баса — это удар прямо по нервам. Ноги дрожали, пальцы скользили по бутылке воды, которую она сунула мне в руки.  — Спокойнее, — сказала Маша, глядя на меня слишком внимательно.  Я кивнула, но легче не стало. Сделала глоток... второй... а сердце так и билось, будто я не на концерт, а на казнь иду.  Маша приложила ладонь к микрофону у уха — кто-то что-то говорил ей в наушник. Она прислушалась, вдруг резко остановилась.  — Что?! Нет! Егор не просил!  У меня внутри всё похолодело. Она посмотрела на меня, как будто собиралась что-то объяснить... но не успела.  — Саш, я сейчас. И побежала куда-то в другую сторону, растворившись в потоке людей.  А я осталась одна.  За кулисами было шумно, но при этом я будто стояла в тишине. Рабочие таскали оборудование, кто-то закручивал кабели, кто-то кричал кому-то в рацию... а я просто стояла.  Грудь сжалась так, что я не могла нормально вдохнуть.  Из-за занавеса лился красный свет, высвечивая дым, звук, движение сцены... и Егора. Он был там — и я слышала его так, будто он пел прямо рядом.  Он допевал «Пусто», и от его голоса у меня пошли мурашками по коже.  Без тебя так пусто-о-о... Толпа ревела. Мне стало ещё страшнее. Я снова огляделась и увидела знакомый силуэт. Маша буквально вылетела из-за поворота — красная, взмыленная, глаза огромные, как будто она увидела пожар.  — Быстрее! За мной! — она почти крикнула.  Прежде чем я успела хоть что-то сказать, она резко схватила меня за руку и потащила по узкому коридору вниз по лестнице. Я едва поспевала, каблуки скользили по металлическим ступеням.  — Что случилось?? — выдохнула я, запинаясь о собственный страх.  — Мы неправильно поставили тебя! — Маша оглянулась на меня, как будто я могла исчезнуть. — Твой выход снизу, а не тут!  Я споткнулась. Нога больно подвернулась, и я чуть не упала, но Маша успела резко дернуть меня за руку, удерживая.  — Аккуратно! — сказала она уже тише, но с такой концентрацией, будто мы обезвреживали бомбу. — Так... пригнись.  Я послушалась. Даже не понимала, где нахожусь, куда она меня ведёт и почему всё так срочно.  Коридор внезапно расширился, и передо мной открылось небольшое помещение, тёмное, наполненное звуком со сцены. Посреди — металлическая платформа с огромным белым крестом, подсвеченным снизу.  Она была холодной. Огромной. И опасной.  — Вставай сюда, — Маша подтолкнула меня, помогая забраться на платформу.  Я встала, чувствуя, как под ногами от вибрации подрагивает металл.  — Молодец, Александра. Она поправила что-то у меня на плече. — Платформа сама начнёт подниматься вверх, когда услышишь сигнал. Ты поймёшь всё.  — Что?! Какой сигнал? Маша, подожди!— Всё-всё! Она уже отходила назад, пятясь к коридору:— Я побежала. Не подведи!  Дверь закрылась.  И я осталась одна.  На металлическом островке. В почти полной темноте. Под гул тысячи голосов над головой. И с секундой до того момента, когда земля подо мной поедет вверх — прямо в свет, дым, толпу.  Прямо к Егорy.Платформа дёрнулась так резко, что у меня перехватило дыхание.  Рывок. И сразу — высокий, «ПИП» прямо под ногами. Звуковой сигнал.  Я даже моргнуть не успела.  Пол подо мной тронулся — тяжёлый механизм поднял меня вверх, словно толкнул из глубины подземелья. Воздух вокруг задрожал. Металл заскрежетал. Стены исчезли — вокруг стало темнее, но над головой уже виднелись вспышки прожекторов.  Руки дрожали. Ноги дрожали. Даже дыхание дрожало.  И в этот момент я увидела — под ногой, у самой кромки платформы, лежит микрофон. Подсвеченный мягким зелёным светом, почти неоновым, как указатель: это твоё. Бери.  Я наклонилась резко — настолько резко, что чуть не потеряла равновесие, — схватила его. Холодный металл лег в ладонь, как будто привязан к ней.  И в ту же минуту платформа мягко вывезла меня прямо в туман белого света — ровно в тот момент, когда инструментал нашей песни «Болью» переломился, уходя в первый куплет.  Толпа взорвалась криком — но я почти не слышала. Только глухой пульс в груди и ровное дыхание в микрофоне. И... Егор стоял спиной ко мне. На другом конце сцены. С первыми словами:  — Я стану твоей болью...  Я подняла взгляд в прожектора, и они будто раздвинули пространство вокруг. Голос вышел чистым, как будто таблетки, паника и дрожь никогда не существовали. Он отразился куполом над стадионом — высокий, звонкий, уверенный.  Егор медленно повернулся ко мне, шагнул ближе.Когда я начала свой куплет, свет сместился — узкий луч выделил только меня, разрезал сцену напополам, делая нас с ним будто из разных миров.  При словах:  – Я не хочу терять себя, лучше потерять тебя...  Егор закрыл глаза. На словах:— Оставь меня одну, избавь от глупых споров.Мы двинулись навстречу друг другу — медленно, шаг за шагом, словно в хореографии, которую никто не ставил. Просто тело само знало, куда идти.  Свет замигал над нами, окрасился в бело-синий.— Я стану твоей болью... Наши голоса смешались. Два противоположных полюса в одной ноте, и толпа услышала это и даже перестала кричать, проживая эти строки вместе с нами.  Егор подошёл ко мне почти вплотную. Стоял рядом, так близко, что я чувствовала его тепло  сквозь воздух. Он взял куплет уверенно, резко — и на словах:  – Ты сияешь, а я преграда...  Его взгляд задержался на мне дольше, чем нужно. Когда он сказал:  – Лети, сияй, меня не вспоминай...  Я почувствовала, как что-то кольнуло под рёбрами. Так, что пришлось перехватить микрофон двумя руками. В финале музыка взорвалась. Пиротехника рванула по краям сцены. Воздух стал горячим от огня.  Мы стояли плечом к плечу, спиной к гигантскому экрану, на котором вспыхивали наши силуэты в замедлении.  – Я стану твоей болью...  Я пела, не отрывая от него взгляда. Он пел, чуть улыбаясь — едва, одним уголком губ.  Это была исповедь на двоих, которую услышали десятки тысяч. И которую мы прожили так, будто в последний раз.  Финальная нота длилась дольше, чем нужно. Мы держали её одновременно — и я чувствовала, как его голос вибрирует сквозь воздух прямо во мне.  Когда свет погас — толпа завыла.  А он тихо наклонился ко мне и прошептал:— Да ты профи, Морозова. А так переживала.Я чмокнула Егора в щеку и отступила на платформу. Свет белого креста подсветил меня в темноте, словно фокус прожекторов вытянул меня из тьмы.  Платформа медленно опустила меня вниз. Я чувствовала лёгкое покачивание, холод от сцены обдувал лицо, а шум толпы уже был за пределами моего ощущения — только рваное дыхание, микрофон в руке и тепло, оставшееся после Егора.  Когда платформа остановилась, я слегка присела, чтобы сохранить спокойствие, и лишь тогда поняла, что всё прошло. Мы с Егором сделали это.