8

Дверь щёлкнула, и тёплый воздух квартиры, пахнущий чесноком, обжаренным луком и чем-то пряным, тут же накрыл Миру, как пледом. Она сняла туфли, поставила их ровно на коврик и на секунду прислонилась затылком к двери — просто позволить себе маленькую паузу. День вышел удивительно длинным: встречи, письма, взгляды через стекло, короткие «да» и «хорошо», и то странное, что случилось в кабинете Чонгука, когда расстояние между ними вдруг стало меньше вдоха.

— Ма-ам! — словно пружина, из гостиной выстрелил голос Ёнхо. — Мамочка пришла!

Он вылетел в коридор, в носках, которые скользили по полу, как по льду. В руках у него был альбом и карандаши, один зажат в зубах, второй — зачем-то в волосах.

— Осторожно, — рассмеялась Мира, приседая, чтобы поймать его в объятия. — Ты как ветер.

— Я как торнадо! — сообщил он гордо, уткнувшись ей в шею. — У меня рисунок! Ты должна увидеть!

— Покажешь, — кивнула она, прижимая его на секунду чуть крепче, чем обычно. Тепло маленького тела отозвалось в груди спокойствием, которого не хватало весь день.

Из кухни выглянула Хана. Волосы собраны в высокий хвост, на щеке — тёплый отблеск от лампы под вытяжкой, в руках — деревянная лопатка.

— О, королева вернулась, — сказала она устало-довольно. — Руки мой — и за стол. Я сегодня добрая.

— Опасная комбинация, — откликнулась Мира, целуя сына в лоб и поднимаясь. — Чем пахнет?

— Обжаренной совестью, — отрезала Хана. — И немного кимчи-жареным рисом. Ещё супчик с тофу. И салат. И... ну, короче, я переживала и готовила.

— Ты переживала? — Мира подняла бровь. — Ты?

— Ну не за тебя, — отмахнулась Хана. — За мир во всём мире. И за то, чтобы рис не подгорел.

Мира улыбнулась и прошла в ванную. Холодная вода сняла с лица город, офис, стекло, вспышки мыслей. Когда она вернулась в кухню-гостиную, стол уже был накрыт: две глубокие пиалы с супом, большая сковорода с дымящимся рисом, тарелка салата, маленькие мисочки с чем-то зелёным, острым, маринованным. На стуле — уже приготовленная для неё домашняя кофта.

— Сначала художественная часть! — объявил Ёнхо и шлёпнул альбом на столешницу. — Мама, смотри! Это мы!

Он развернул рисунок. На бумаге — три фигурки, нарисованные толстым, твёрдым карандашом: высокая тётя с длинными ногами, мама с пышной юбкой (!), и он — с огромными глазами и смешной шевелюрой. Над ними — солнце, которое почему-то было в очках, а сбоку — дом с кривоватой дверью.

— Потрясающе, — серьёзно сказала Мира. — Особенно солнце. Оно явно в курсе последних трендов.

— Оно модное, — подтвердил Ёнхо. — Как тётя Хана.

— Естественно, — равнодушно согласилась Хана, но уголок рта у неё дёрнулся. — Руки помыли? Садимся.

Они расселись. Первые ложки супа разошлись по телу, как хорошие новости. Мира почувствовала, как уходит зажим в плечах. Хана ловко подкидывала на сковороде рис, чтобы нижний слой не схватился корочкой, и рассказывала какие-то мелочи про день: как сосед снова забыл закрыть мусорный бак, как курьер перепутал этаж, как в магазине кассирша неправильно пробила скидку и потом публично приносила извинения — и как она, Хана, великодушно приняла эти извинения, потому что «я у нас в семье воплощение милости».

— Да-да, — сказала Мира, — я заметила твою милость, когда ты последний раз грозилась позвонить в управляющую компанию и «перевоспитать» их методично, по пунктам.

— Это и была милость, — серьёзно ответила Хана. — Я могла лично прийти. Но не пришла. Видишь? Расту как человек.

Ёнхо засмеялся так звонко, что расплескал немного супа, и тут же виновато осмотрел стол.

— Ничего страшного, — сказала Мира, подавая ему салфетку. — Расскажи лучше, что было в садике.

Он, конечно, рассказал. И про то, как они строили из кубиков «башню с ногами», и про то, как Наён сегодня пришла с новым бантом, и как воспитательница научила их говорить «спасибо» на японском, хотя он запомнил только «сумо», что, возможно, было не тем словом. Между глотками риса и попытками не уронить ложку он всё время косился на альбом — как будто рисунок мог уйти без него. Мира слушала, кивала, задавала уточняющие вопросы, и всё это — превращало вечер в тот самый, обычный, правильный вечер, когда дом — дом.

Когда рис закончился и миски опустели, Ёнхо ещё раз показал рисунок (на всякий случай, вдруг мама не успела рассмотреть его достаточно внимательно), потом взял альбом под мышку и укатил на ковёр строить дорогу для машинок. Хана убирала со стола, и Мира встала помогать, но та мягко отстранила её боком:

— Сиди. Рассказывай. По тебе видно, что тебя распирает.

Мира помедлила. Провела пальцем по краю миски, будто выравнивая в себе слова. И всё-таки сказала:

— Намджун попросил твой номер.

Лопатка зависла в воздухе. Хана на секунду застыла, потом повернулась, как будто по ступеням внутри себя, и уставилась на Миру.

— Что? — слишком спокойно.

— Твой номер, — повторила Мира, чувствуя, как внутри смешиваются лёгкое веселье и неожиданная неловкость. — Подошёл... вежливо. Спросил, встречаешься ли ты с кем-то. Я сказала — нет. Он попросил номер. Я дала.

Секунда тишины.

— Так, — произнесла Хана, и голос у неё сорвался на полтона, что для Ханы было равносильно землетрясению. — Понятно.

Она перевела взгляд в сторону, будто проверяя, не подгорел ли рис, хотя сковорода уже стояла выключенной. Щёки её вдруг стали... теплее? Мира невольно улыбнулась: такой Хану она правда видела редко.

— Ты... не против? — осторожно спросила она. — Что я дала. Я могла сначала спросить, но он стоял прямо тут, а потом пошёл к Чону... — она сама не заметила, как сказала «к Чону», без «мистер» и «директор». — В общем, времени договариваться не было, и...

— Конечно нет, — резко сказала Хана и тут же, словно спохватившись, добавила мягче: — То есть... нет. Не против. С чего бы?

Она отвела взгляд к раковине, поставила в неё лопатку и зачем-то открыла воду. Шум воды, похоже, был ей нужен, чтобы спрятать то, что невозможно спрятать на лице.

Мира прищурилась, но не с издёвкой — с той тёплой внимательностью, которой у неё всегда было много к сестре.

— Ты смущаешься, — сказала она тихо.

— С чего ты взяла? — возмущённо-театрально отозвалась Хана, не поднимая глаз. — Я — скала. Я — айсберг. Я — гордый дымящийся вулкан.

— Вулкан — это, кстати, горячо, — заметила Мира.

— Вот и не трогай, — буркнула Хана и всё-таки выключила воду.

Повернулась. Шагнула к столу. Поставила ладони на край, наклонилась — как будто собираясь шутить дальше. Но шутка не пришла. Пришло признание. Маленькое. Никаких фанфар.

— Он мне... — она закусила губу, поискала слово, — понравился.

Мира молчала. Смотрела. Улыбка у неё была не «ха-ха, поймала», а «ну вот». Очень тёплая.

— Понравился-понравился, — фыркнула Хана, раздражённая собственной уязвимостью. — И что теперь? Будет звонить? Напишет? Я вообще не люблю это всё... мемессаже, переписки, привет-как-дела. Ненавижу «как дела».

— Скажи честно, — предложила Мира, и голос у неё был мягкий, почти взрослый — так она говорила с Ёнхо, когда у того что-то не получалось. — Скажи, что ненавидишь «как дела». И спроси прямо, чего он хочет. Вдруг он тоже ненавидит.

— Он — партнёр Чонгука, — заметила Хана. — Вряд ли у него есть время на ненавидеть всякую ерунду.

— У тебя тоже нет времени, — напомнила Мира. — Но ты всё равно... — она пожала плечами, — хочешь попробовать?

Хана вздохнула. Посмотрела на потолок, как будто там было написано «да» или «нет». Провела пальцами по столешнице. И неожиданно рассмеялась — коротко и тихо.

— Интересно, — сказала она, и в этом слове было больше смысла, чем во всей её показной браваде. — Просто интересно, что будет дальше.

— Я тоже думаю, что будет интересно, — призналась Мира. — В общем, номер у него уже есть.

— Да, — вздохнула Хана, покатывая на ладони резинку для волос. — Что сделано, то сделано. И спасибо, кстати.

— За что? — искренне удивилась Мира.

— За то, что не сказала ему: «Она страшная и злится на всех, уйдите, спасите себя», — сухо произнесла Хана, и только блеск в глазах выдал, что она вообще-то благодарна. — И за то, что спросила меня сейчас. Это... — она повела плечом, словно отгоняя неловкость, — приятно.

Мира подошла, обняла её одной рукой. Хана на секунду напряглась — как всегда — потом расслабилась и уткнулась носом куда-то ей в шею.

— Не убьёт же, — пробормотала она. — Пара сообщений. Максимум — один кофе. Если он окажется дураком — я его заблокирую на всех планетах.

— Договорились, — мягко рассмеялась Мира.

— Ма-ам! — из гостиной донёсся голос Ёнхо. — У моей машинки нет дороги! Мы упали в вулкан!

— Это к тёте Хане, — тут же сказала Мира. — Она сегодня вулкан.

— Я — копатель туннелей, — буркнула Хана, отлипая. — Иду спасать.

Она ушла к ковру, и через минуту из гостиной послышался гулкий «бру-бру-бру», смех и очень серьёзные технические переговоры о том, как построить мост над лавой. Мира тем временем расставила тарелки в сушилке, протёрла стол и наложила вторую порцию риса в миску — «на потом». В голове чуть шумело, как в море после шторма, когда волны ещё есть, а ветер уже стих.

Она присела на край стула и посмотрела на сестру и сына: Хана на коленях, рукава закатаны, на лице — сосредоточенность архитектора; Ёнхо объясняет что-то руками, активно, не попадая в слова, но попадая в смысл. И всё это — так правильно. Как будто мир, несмотря ни на что, каждый вечер собирается обратно, по кусочкам.

— Хан, — позвала она спустя пару минут, — а если он позвонит — ты возьмёшь трубку?

— Если я буду в настроении, — отозвалась Хана, даже не оборачиваясь. — И если он не начнёт с «приветик».

— Это важно, — серьёзно сказала Мира. — «Приветик» — это преступление.

— Согласна, — вздохнула Хана. — Пусть сразу говорит время и место. Я ненавижу эту переписочную прелюдию. Как будто у меня времени вагон.

— У тебя и правда не вагон, — заметила Мира. — Но один вечер он заслужил. Хотя бы за смелость.

— Смелость — это попросить номер у меня лично, — сказала Хана и сдвинула две подушки, делая «берег». — Но ладно. Начнём со слабого уровня. Посмотрим, как выдержит.

Они ещё немного поговорили — о пустяках, о садике, о том, что завтра нужно оплатить кружок, и что в выходные неплохо бы перебрать шкаф. В какой-то момент телефон Миры коротко мигнул на столе: рабочая почта, автоматический отчёт. Она перевернула экран вниз. Сегодня — дом. Сегодня — тёплый свет. Сегодня — «номер».

Когда настало время укладывать Ёнхо, Мира прочитала ему короткую книжку про поезд, который боялся темноты, они вдвоём придумали, что поезд на самом деле не боялся, просто думал слишком много — «как тётя Хана», — уточнил Ёнхо, и Мира едва не рассмеялась вслух. Потом поцеловала его, вынесла кружку воды, прикрыла дверь.

В кухне Хана мыла последнюю тарелку. На столешнице лежал её телефон, экран вниз. И это молчаливое «экран вниз» почему-то трогало больше, чем любые разговоры: так складывается ожидание. Непридуманное.

— Если он не напишет — тоже нормально, — сказала Мира, прислоняясь к косяку. Просто так — на всякий случай, чтобы снять напряжение, которое Хана пыталась не показывать.

— Напишет, — без особой уверенности возразила та. — Он из тех, кто если уж решил, то делает. Видно по походке.

— По походке?

— Да, — Хана вытерла руки и бросила полотенце на спинку стула. — У него шаг такой... не «я просто шёл мимо», а «я иду туда, куда хочу». Это приятно.

— Тогда посмотрим, куда он дойдёт, — улыбнулась Мира.

Они допили тёплую воду с лимоном вместо чая — «на ночь не надо кофеина, мы же цивилизованные» — и разошлись по комнатам. Ванная тихо зашумела. Где-то на лестничной клетке скрипнула дверь. Ночной город под окнами перестраивался с дневных скоростей на ночные.

Мира села на край кровати, провела ладонью по покрывалу. Сняла серёжки, положила их в блюдце. Вздохнула. И, уже погасив свет, всё равно позволила себе секунду — вспомнить, как днём в кабинете он стоял близко, слишком близко; как воздух стал плотным; как просто и опасно прозвучало: «Разве у меня есть на это право?» И как ей вдруг очень захотелось не спорить с ним, а... ничего не говорить. Просто стоять рядом.

— Мам, — тихо донеслось из комнаты сынa, — а поезд не боится?

— Не боится, — шёпотом ответила Мира в темноту. — Просто иногда думает слишком много.

Утро началось со странного спокойствия — того, которое приходит, когда спорить с собой уже бессмысленно. Мира проснулась до будильника, какое-то время лежала, глядя на белый потолок, и ощущала, как внутри будто улёгся пыльный ветер из мыслей. Отрицать было поздно. К Чонгуку она уже не относилась как к «просто начальнику». И прятать это от самой себя больше не получалось.

Она встала, включила воду, и, пока умывалась, в зеркале выходила женщина с мягкими тенями под глазами и небольшой, но упрямой улыбкой. «Да, — подумала Мира, — мне с ним не всё равно». Слова прозвучали в голове просто и ровно, как если бы она перечёркивала последнюю строчку в длинном списке.

На кухне уже шуршала Хана: кофемашина вздыхала, тосты выпрыгивали из тостера, где-то на столе звякали ложки. Ёнхо как всегда комментировал каждое своё действие вслух — «я надеваю носок, потому что на улице холодно; второй носок надеваю, чтобы не было зависти» — и от этих детских объяснений Мира улыбнулась шире.

— Доброе утро, — сказала она, входя. — Чем пахнет?

— Пахнет тем, что ты не будешь бежать с пустым желудком, — сухо отрезала Хана, подвинув к ней тарелку. — И тем, что в садике сегодня день фруктов, поэтому твой герой уже съел половину яблок.

— Не половину, — возмутился Ёнхо. — Треть! Или четверть... ну что-то красивое.

Пока они завтракали, Мира мысленно проговаривала расписание дня: подписи на договоре с «ArchiPlan», согласование корректировок по UrbanSky, внутренний отчёт по закупкам. Ничего необычного — кроме того, что её внутренний метроном то и дело сбивался, стоило представить, как она утром отнесёт бумаги в кабинет. После вчерашней сцены — «вы ревнуете?» — воздух между ними стал плотнее. Он не сказал «да», но и «нет» не сказал. И это «между строк» жило в ней огненным шепотом.

Выбирая одежду, Мира неожиданно захотела выглядеть... нестрого. Не «секретарь под регламент», а «я — это я». Достала свежевыглаженную песочную блузу без рукавов с мягким отложным воротником и скрытой планкой — ткань ложилась тонкими волнами и будто подсвечивала кожу. К ней — чёрную мини-юбку-скорт: спереди — аккуратный асимметричный клапан и маленькая складка, сбоку — молния, длина — «ровно настолько, чтобы не спорить с офисным дресс-кодом, но напомнить себе, что у меня есть ноги». На запястье — золотистые часы, тонкая цепочка на шее, кремовые балетки и светлая сумка-цепочка, куда помещались блокнот, ручка, пудра, мини-флакон духов и маленькая уверенность.

— Красотка, — безапелляционно вынесла вердикт Хана, поправив ворот Мириных волос. — Если он сегодня не поперхнётся хотя бы воздухом — вычеркнем его из списка живых.

— Хана! — Мира фыркнула, но уши всё равно стали тёплыми.

— Мама самая красивая, — заявил Ёнхо, обнял её колени и, запрокинув голову, посмотрел снизу вверх. — А мистер Чон будет говорить «вау».

— Надеюсь, он скажет «доброе утро», — улыбнулась Мира и чмокнула сына в макушку. — Вы — герои. До вечера.

В прихожей они подхватили рюкзачок, сменку, пакеты с фруктами для садика, и привычная утренняя круговерть понесла всех по маршрутам. Возле двери Хана сжала Мирину ладонь — коротко, крепко. В этом сжатии было «я рядом», «не бойся» и «если что — звони».

Офис в это время суток был особенно светлым: утреннее солнце проливалось по коридорам, стекло блестело, растения у переговорной выглядели бодрыми, как сотрудники после премии. Мира пришла чуть раньше, чтобы спокойно разобрать почту, распечатать чертежи и подготовить папку на подпись. Она любила это первое, тихое окно перед суетой дня — в нём всегда находилось место дыханию.

К девяти ноль пять её стол был в порядке, письма — разложены, документы — скреплены в две аккуратные стопки. На папке для Чонгука она приклеила стикер: «Срок — сегодня до 12:00». В уголочке — маленький смайлик. Мелочь, которую никто, кроме него, всё равно не увидит.

Она подняла глаза на стеклянную перегородку. В кабинете пусто — жалюзи подняты, стул ровно под столом, на подоконнике — два кактуса, которые по очереди забывали поливать. «Его ещё нет, — подумала Мира. — Отлично. Положу на стол заранее».

Она взяла папку, подхватила ручку — «на всякий» — и тихо проскользнула в кабинет. Запах здесь всегда был чуть другой: дорогого дерева, бумаги, кофе и чего-то очень лёгкого мужского — наверное, лосьона после бритья. Мира поставила папку ровно справа, как он любил, чуть под углом к ноутбуку, чтобы заголовок был на виду. Карандаш положила поперёк — «так он не скатывается», — и, уже оборачиваясь к двери, услышала за спиной:

— Доброе утро, мисс Ли.

Голос прозвучал спокойно, но у неё в груди будто кто-то дёрнул за тонкую струну. Она обернулась.

В проёме стоял Чонгук, придерживая дверную ручку локтем. Он был одет просто и... опасно красиво: светлая сорочка приглушённого оливково-песочного оттенка, мягкая, как будто чуть выстиранная временем, с расстёгнутой верхней пуговицей и закатанными рукавами до середины предплечья. Ткань ложилась на плечи легко, подчёркивая линию ключиц и силу рук; на запястье — строгие часы, под сорочкой — чёрные брюки с идеальной посадкой. Волосы аккуратно уложены. Взгляд — собранный. И при этом в нём было что-то новое, едва заметное, как светлая нота в старой мелодии.

У Миры перехватило дыхание так, что она автоматически коснулась пальцами горла — словно проверила, на месте ли голос.

— Доброе... утро, — сказала она и тут же мысленно упрекнула себя, что звучит слишком тихо. — Я положила вам документы на подпись. Вот эти, — она кивнула на папку. — Срок до полудня, я отметила стикером. И... приложила свежую таблицу по фасадам.

Он не двинулся сразу. Секунду просто смотрел на неё — не быстро, не поверхностно. Именно смотрел, будто собирал из деталей сегодняшнюю её: песочная блуза, открывающая запястья, чёрная скорт-юбка с чистой линией, тонкие часы, спокойная прическа. И взгляд — чуть влажный от света, но ровный. Его собственные глаза в этот момент стали теплее, как будто за стеклом кабинета солнце поднималось выше.

— Вижу, — медленно произнёс он, словно возвращая себе деловой тон. — Спасибо.

Она кивнула — и инстинкт подсказал: пора уходить, пока можно не упасть лицом прямо здесь, на ковролин. Мира шагнула к двери. Он всё ещё стоял в проёме, придерживая ручку плечом, и не отступал. Почти автоматически она сместилась влево, чтобы пройти. Чонгук тоже сделал шаг влево. Она — вправо. Он — туда же.

Они столкнулись взглядами и одновременно хмыкнули — неловко и смешно. Воздух между ними ударил температурой: от его сорочки пахло свежестью и чем-то тёплым, и Мира вдруг поймала своё отражение в его зрачках — близко, очень близко.

— Кажется, — сказала она, едва дыша, — я выбрала не тот фланг.

— Согласен, — отозвался он так же тихо. — Тогда я отступлю.

Он отступил... на полшага. Этого всё ещё было недостаточно, чтобы не чувствовать друг друга. Она сделала осторожный полушаг вперёд и оказалась рядом вплотную с рамой двери. Плечо к плечу, почти касаясь. Её локоть едва не коснулся ткани его сорочки — и от этого тепло под кожей побежало мурашками.

«Работать, Мира. Просто выйти из кабинета», — приказала она себе и подняла глаза. Он смотрел прямо, без тени насмешки или превосходства. В этом взгляде было то самое — спокойное узнавание, в котором и есть опасность.

— Хорошего дня, — сказал он, чуть наклонив голову. И на долю секунды его голос охрип. — И... кофе. Чёрный, пожалуйста.

Она кивнула. Даже крошечное «конечно» застряло где-то между горлом и грудью, поэтому она просто кивнула ещё раз — чуть резче — и проскользнула мимо, наконец выдыхая в коридоре. Щёки горели так, будто она пробежала марафон. Она прижала холодную папку к груди, словно это могло остудить.

Из кабинета, где дверь всё ещё была приоткрыта, донеслось шуршание бумаги. И тёплый, низкий: «Спасибо, мисс Ли», — догнал её уже у поворота. Она кивнула в воздух — сама себе — и пошла к небольшому кухонному уголку.

К одиннадцати зал переговоров был готов: вода на столе, блокноты, маркеры, проект на экране. Мира заранее проверила презентацию, кабели, связь — всё шло по плану. Чонгук вошёл за минуту до начала: спокойный, собранный. Он кивнул ей — коротко, как всегда, но в этом кивке была тёплая ниточка утренней сцены у двери.

— Готовы? — спросил он вполголоса.

— Да, мистер Чон, — ответила она.

Дверь открылась, и секретарь ресепшена провела гостя: со Чжи-хван, владелец средних девелоперских активов, тот самый «перспективный», о котором в отчётах писали аккуратно — «агрессивный стиль переговоров». На деле это часто означало одно: давит и лезет туда, куда не зовут.

— Мистер Со, — Чонгук пожал ему руку. — Рад встрече.

— Взаимно, взаимно, — улыбнулся тот слишком широко и сразу перевёл взгляд на Миру. — А это... кто у нас такая?

— Ли Мира, мой ассистент, — представил её Чонгук. — Ведёт протокол и курирует коммуникацию по проекту.

— Очень мило, — произнёс Со, и его глаза задержались на Мире дольше, чем позволяла деловая этика. — Очень.

Мира отметила это в мыслях и опустила взгляд в блокнот. Деловой тон, вежливая дистанция — лучшая броня. Села справа от Чонгука, чуть поодаль.

Первые десять минут всё шло правильно: обсуждали сроки, площади, фасады, подрядчиков. Мира спокойно фиксировала формулировки. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, взгляд гостя цеплял её, словно липкая лента. Он то обращался к ней не по делу, то улыбался так, будто они говорили о чём-то личном. Она отвечала ровно, коротко, переводя внимание назад к цифрам.

— Госпожа Ли, — прервал в один момент Со презентацию, — а вы давно работаете с мистером Чоном?

— Недавно, — она не отвела глаз. — Но достаточно, чтобы понимать логику проектов.

— О-о, — протянул он. — Вы не только красивая, но и умная. Удивительно.

Чонгук положил ручку на стол. Очень тихо.

— Вернёмся к предмету встречи, мистер Со, — сказал он ровно.

— Конечно, конечно, — кивнул тот, но уже через минуту опять: — А кофе вы ему по утрам тоже подаёте? Или только самым важным гостям?

Секунду никто не говорил. Мира услышала, как в тишине щёлкнуло что-то крошечное — это напряглась и отпустилась костяшка на руке Чонгука. Кулак — раз, два — сжал, расслабил. Но голос его был стальным:

— Господин Со, прошу вас выбирать формулировки.

— О, не обижайтесь, — отмахнулся тот и... провёл языком по нижней губе, задержав взгляд на Мире. — Я просто люблю, когда рядом со мной работают красивые женщины. Вдохновляет.

Она выпрямилась. Внутри стало холоднее. Это не был страх — это было неприятие. Гадкое, вязкое. Профессиональная ситуация превратилась в сцену, из которой хочется выйти.

— Тогда вам подойдёт другой подрядчик, — сказал Чонгук так спокойно, что воздух в комнате изменил плотность. — Мы выбираем партнёров не по тому, кого им «вдохновляет» рассматривать в офисе.

— Ну зачем же так резко, — Со сделал вид, что смеётся. — Я просто сказал правду. У вас... — он показательно окинул Миру взглядом, — очень эффектный ассистент. Если когда-нибудь захотите «поделиться кадрами» — с удовольствием приму.

Мира почувствовала, как щёки заливает жар — не от смущения, от унижения. Она опустила взгляд в протокол, чтобы не дать этому дойти до глаз. Пальцы сжали ручку слишком крепко.

Чонгук уже не сидел. Он поднялся, медленно, не повышая голос — и именно от этого стало ясно, что дальше будет недолго.

— Мистер Со, — произнёс он холодно. — Ещё одна подобная фраза о моей сотруднице — и я выведу вас из кабинета.

— Ну-ну, — усмехнулся тот. — Что вы так вспылили из-за секретаря? Неужели боитесь, что она уйдёт к тем, кто предложит больше?

— Я вспылил, — Чонгук на секунду наклонил голову, — потому что рядом со мной работают люди, а не «кадры». И если вы не различаете эти понятия, нам не по пути. Договоров с вами Vertex вести не будет. Никогда.

Со дернулся подбородком.

— Вы пожалеете, мистер Чон.

— Возможно, — спокойно ответил тот. — Но я ещё ни разу не пожалел о решениях, принятых ради уважения к своей команде.

Тишина. Со бросил на Миру последний, липкий взгляд, поднялся, схватил портфель.

— Вы ещё сами позвоните, — бросил он уже в дверях.

— Дверь справа, — сухо сказал Чонгук.

Щёлкнула ручка. Дверь закрылась.

В комнате стало очень тихо. Слишком тихо.

Мира только сейчас поняла, что всё это время задерживала дыхание. Она выдохнула. Положила ручку на блокнот — иначе она бы сломалась в пальцах. В горле было сухо, как будто пыльной дорогой прошёлся грузовик. На секунду захотелось сказать какую-нибудь глупость, лишь бы снять напряжение. Но она промолчала.

Чонгук всё ещё стоял. Смотрел на дверь, как будто проверял, действительно ли этот человек ушёл, и только после этого медленно повернулся к Мире.

— Как вы? — спросил он негромко.

Она подняла глаза. Его голос — глуховатый, ровный — держал что-то, чтобы не сорвалось наружу. Взгляд был не просто внимательным — он был бережным. Мира ощутила, как поднимается к горлу странная, тёплая волна — смешение облегчения и благодарности.

— Всё нормально, — сказала она тихо. И тут же поняла, что это слово — слишком плоское для того, что внутри. — Спасибо, что... так.

Он кивнул.

— Иначе не умею.

Опять тишина. Но это была уже другая тишина — тёплая. Мягкая.

Он сделал шаг к столу, отодвинул стул. Сделал второй — и оказался рядом с ней. Ближе, чем нужно, чтобы просто «проверить протокол». Ближе, чем «начальник и сотрудник». На расстоянии дыхания. Она сидела; он стоял, чуть наклонившись. И взгляд — в её глаза. Без спешки. Без необходимости что-то доказывать.

— Вы спрашивали меня, — сказал он вдруг, очень спокойно, — ревную ли я.

Она замерла. Сердце ударило раз, другой — и будто запуталось.

— Да, — выдохнула она.

Он смотрел прямо.

— Так вот. Да. Ревную вас, мисс Ли.

Мира не успела ничего ответить. И даже не знала, что могла бы сказать. В следующий миг его ладони легли ей на щёки — осторожно, будто он боялся сделать больно. Большие пальцы коснулись скул, теплые, уверенные. Он наклонился — медленно, дав ей шанс отступить, остановить, сказать «нет». Она не отступила.

Его губы коснулись её губ — мягко. Без напора, без жадности — как прикосновение, которое спрашивает позволения и сам же на него отвечает. От этого первого касания у неё дрогнули ресницы, мир на секунду сузился до тепла рук на лице и запаха его сорочки — чистого, спокойного, близкого.

Она на долю мгновения растерялась — просто потому что к этому невозможно подготовиться списками задач и деловыми регламентами. А потом ответила — так же сразу, как если бы нашла давно знакомую мелодию. Пальцы сами легли ему на плечи — через тонкую ткань сорочки она ощутила силу, на которой обычно держатся проекты, графики, решения. Она не тянулась ближе — не надо было; он уже был рядом настолько, насколько можно быть рядом, не теряя себя.

Поцелуй был коротким. И долгим. Время перестало мериться минутами — осталось только «до» и «после».

«До» — кабинет, гость, липкие фразы. «После» — тишина, их дыхание, его руки на её лице.