глава 47

В машине по большей части тихо, тишину заполняет только радио. Юнги говорит мало (хотя он никогда не был склонен к тривиальным разговорам) и вместо этого постукивает кончиками пальцев по рулю, подпевая Дрейку. Чонгук прижимается лбом к окну и просто смотрит, как мимо них проносится мир, пока его друг везёт его по шоссе обратно в Сеул, потому что реабилитационный центр был далеко в глубинке, вдали от городской жизни. И хотя Чонгук признает, что технически это он двигается, а не здания вокруг него, в некотором смысле это становится метафорой его жизни, потому что Чонгук слишком долго жил изнурительной ложью. Ложью, где он притворялся, будто движется вперед, хотя на деле он застрял на том же месте, где он был шесть лет назад, когда гроб его матери опустили в землю, а его отца увезли в ослепительных красных и синих огнях полицейской машины. Самое печальное, что отца Чонгука посадили в тюрьму не за жестокое обращение с детьми, а за азартные игры, отмывание денег и другие преступления, связанные с наркотиками. Было действительно трагично, когда полицейские, которые забрали Чонгука в шестнадцать лет, посмотрели на его подбитый глаз и истощенное тело и без всяких расследований списали очевидное домашнее насилие на грубость мальчика, бросив его в приемную семью. Это был первый раз, когда Чонгук осознал, как мало мир заботится о нём, и вскоре после этого он оказался прижатым к перилам, глядя вниз на черные воды под мостом Хан в два часа ночи. Он гадал, будет ли океан ласкать его чуть нежнее этой жизни — может быть, на дне он встретит душу матери. Однако он не прыгнул. Чонгук просто издал отвратительный, кривой смешок, засунул руки в карманы и потащил ноги обратно в приемную семью, где он жил с одиннадцатью другими детьми, а аджума была пьяницей, которая бросала кастрюли и сковородки всякий раз, когда они выводили её из себя. Это было всё равно что обменять шило на мыло, но, по крайней мере, она не была такой плохой, как его отец, и Чонгук ей нравился. Он ей так нравился, что поздней ночью она позвала его к себе в комнату, когда все остальные дети уже спали, и пока он был хорошим мальчиком и делал то, что ему говорили, она не била его по лицу. Другой приемный мальчик свистел и называл его счастливчиком всякий раз, когда Чонгука приглашали в её комнату, и он просто улыбался, поднимал вверх большие пальцы и делал вид, что его не тошнит каждый раз, когда аджума прикасалась к нему. Ему нравилось притворяться, что он не плачет и не трёт до крови свою кожу под сломанной душевой насадкой, в которой не было капли тепла; как будто каждый раз он не плакал и не сворачивался клубком на кафельный пол, покрытый плесенью, растущей между каждой трещинкой. Чонгук никогда не знал, как это назвать. Может, неудачный опыт? Потому что все теряют девственность дерьмовыми путями, но доктор Хан сказал, что даже мальчиков можно изнасиловать. И что это не вина Чонгука, что им воспользовались. Добрых пять минут Чонгук провел в безукоризненно чистом кабинете доктора Хана, выворачивая кишки в мусорное ведро и пытаясь успокоить колотящееся сердце. Рос ли он в доме, где стены никогда не переставали дрожать, а руки — трястись, или под жестокими словами отца и ещё более жестокой хваткой, или под острыми и обкусанными ногтями аджумы, царапающими внутреннюю сторону его бёдер — не важно, Чонгук всегда был грязным. И, может быть, кокаин был его извращенной попыткой очистить себя от невидимых чернил, запятнавших его кожу, и, может быть, Тэхён не сможет прогнать всё это прочь. Может быть, Чонгук никогда не вернёт недостающие части, которые были украдены у него ещё в детстве, может быть, с ним всегда будет что-то не так, и, может быть, может быть… много чего может быть, но впервые в жизни Чонгук хочет попробовать. Он хочет поймать счастье в кулаках, а не просто зацепить кончиком ногтя. Он хочет, чтобы в его жизни были константы, от которых он не будет уходить всякий раз, когда начинает привязываться. Он хочет верить, что чего-то стоит. Чонгук хочет быть чем-то большим, чем просто мимолетная мысль, и Тэхён заставляет его чувствовать себя драгоценным моментом, навеки застрявшим с ним во времени. Он чувствует себя намного лучше, когда он рядом с Тэхёном, и всё же, сейчас час дня, и они, наконец, вернулись в сердце Сеула — в его квартиру, — и в его груди не расцветает счастье. Почему-то требуется дополнительное усилие, чтобы просто отстегнуть ремень безопасности и выйти из машины. Чонгук чувствует, что напряжение возвращается, и, ссутулившись, волочит ноги вверх по лестнице, словно защищаясь от зимнего ветра, которого нет, потому что холод уже уступил место раннему теплу лета. Так что Чонгук просто стоит у двери, смотря золотые цифры 503, аккуратно напечатанные прямо над глазком, и громко сглатывает. Квартира Чимина и Тэхёна — самое родное место, в котором Чонгук когда-либо чувствовал себя как дома, однако сейчас он чувствует себя так невозможно неуместно, просто стоя за дверью. Часть его считает, что его кровь всё ещё пятнает пол в ванной, и хотя умом он понимает, что эта мысль нелепа, почти инстинктивно его разум говорит ему не чувствовать себя комфортно или безопасно. Чонгуку будто кажется, что его не встретят нежными улыбками и теплыми объятиями. Он прекрасно знает, что это не так, но сама мысль о том, чтобы наконец-то принять это место как нечто, что можно назвать домом, заставляет его покрыться холодным потом. — Быть уязвимым — это нормально, — говорит доктор Хан, но в последний раз, когда Чонгук был уязвим, он подвергся сексуальному насилию со стороны женщины вдвое старше его. И хотя Тэхён относится к нему, как к самому драгоценному, в его голове всегда звучит тоненький голосок, говорящий, что: «Ты недостаточно хорош. Ты всегда недостаточно хорош», — и от этого его тошнит. Давление руки, неожиданно прижатой к его пояснице в жесте утешения, заставляет Чонгука слегка вздрогнуть, и он не может не выдохнуть дрожащее «Хён», когда замечает, что Юнги снова смотрит на него с тем же выражением беспокойства и понимания. — Всё в порядке, — бормочет старший, и Чонгук стыдливо отводит взгляд. Как будто Чонгук был какой-то неуверенной в себе девочкой-подростком, которой нужно было, чтобы кто-то держал его за руку на каждом шагу и уверял, что он просто параноик и что у него не будет ещё одного психического срыва. Интересно, сколько утешений нужно Чонгуку, чтобы убедиться, что он достаточно силен, чтобы переживать из-за таких пустяков. — Я держу тебя, Гук, — Юнги гладит его спину и слегка улыбается, прежде чем стучит в дверь. Через секунду дверь распахивается, и на пороге появляется Чимин с широко раскрытыми настороженными глазами и тяжело вздымающейся грудью, словно он шагал по гостиной в ожидании их прихода. Он мгновенно расплывается в улыбке при виде Чонгука и издает радостный крик облегчения. — Чонгукки!У упомянутого даже нет возможности пробормотать простое «Привет, хён», прежде чем Чимин хватает его своими маленькими руками и тянет внутрь, полностью игнорируя присутствие своего парня. — Я так рад, что ты наконец-то дома, — говорит Чимин с невероятной искренностью, а слезы покалывают его глаза и собираются на ресницах, и хотя Чонгук уже считал приличных размеров квартиру своим домом, услышав это от Чимина, его грудь переполняется таким теплом, что он снова расслабляется. — Ты просто не можешь жить без меня, не так ли, хён? — дразнится Чонгук, получая игривый шлепок в грудь. — Заткнись, осёл.Однако Чонгук знает, что всё наоборот. Он знает, что это он не может жить без Тэхёна и его друзей. Он знает, что из-за него они уже вынесли достаточно дерьма, чтобы им хватило на всю жизнь, и хотя доктор Хан почти каждый сеанс напоминал Чонгуку, чтобы тот не считал себя обузой, — что он не какая-то пиявка, тащащая своих друзей в преисподнюю, — в груди у него всё равно сжимается что-то, что не ослабляет хватку каждый раз, когда Чонгук вспоминает о том, как Чимин перевязывал его руку, с остекленевшими глазами и влажными ресницами. И это больно. — Эй, перестань пытаться украсть моего парня, — шутит знакомый голос, и голова Чонгука немедленно поворачивается к Тэхёну, выходящего из ванной с полотенцем на шее и всё ещё влажными волосами. Он видел Тэхёна на прошлой неделе, но тот по-прежнему прекрасен, как и всегда. Не важно, сколько раз Чонгук знакомился с чертами лица Тэхёна, у него каждый раз перехватывало дыхание, потому что Тэхён — это безмолвие между яркими звездами, а его глаза — кольца Сатурна. Невероятно слащаво, что Чонгуку удается найти поэзию в каждом аспекте этого парня. Да, наверное, Чонгук погряз в нём окончательно и бесповоротно. — Привет, — неловко бормочет он; определенно не так нужно приветствовать кого-то, в кого ты был влюблен больше полугода, но это лучшее, что он может сделать прямо сейчас. — Привет, — удивленно отвечает Тэхён, растягивая губы в улыбке, от которой Чонгук нервно сглатывает. — Ты хорошо себя чувствуешь? Чонгук застрял. Он хочет открыться, чтобы другие ворвались в его жизнь, но при этом искренне ненавидит выражение их лиц, когда он шепчет о том, что у него внутри. Он ненавидит, что не может отпустить себя, пока не потеряет контроль. Он пытается. Он пытается. Он пытается. Он хочет сказать Чимину, что от этой новой концепции честности у него перехватывает дыхание и что его легкие готовы хватать воздух лишь по пять раз на дню. Однако затем фантомный кулак бьёт его в грудь и умоляет рассказать всем, что с ним всё в порядке, что он счастлив и что эти три месяца за решеткой излечили его от болезни, которой он страдает уже двадцать лет. Однако затем что-то ещё шепчет, что честность поможет ему пройти долгий путь. И ему хочется стараться сильнее. — Не знаю, — начинает он осторожно, так осторожно, чтобы не споткнуться о завязанные шнурки своего состояния и не упасть. Его язык бережно удерживает слова во рту, как будто его сердце сделано из тонкого стекла, как будто он боится, что порежет щеки изнутри. Чонгук боится боли. Он боится правды, что глупо, потому что он должен бояться темноты своей депрессии ещё больше. — Я… чувствую себя странно, — слова выходят неестественны. Неловко. — Я чувствую, что не должен быть здесь. — Нет, — с обидой начинает Тэхён. — Не говори так. Для тебя здесь всегда будет место. Под его пристальным взглядом Чонгук краснеет. — Да… просто… я просто…Плотина, удерживающая его эмоции, рушится, и больше Чонгуку ничего говорить не нужно, потому что, даже прежде чем у него выдаётся возможность, Тэхён быстро пересекает всю комнату и притягивает Чонгука в объятия. Чонгук сглатывает, потому что Тэхён пахнет свежим цитрусовым шампунем и пеной для бритья. Он прижимает младшего к себе так крепко, что Чонгук готов поклясться, что в любой момент растворится в его теле. Он клянется, что их сердца сольются в одно. Быть в объятиях Тэхёна — вот и всё, что нужно, чтобы Чонгук почувствовал, что ему суждено быть здесь; знать, что в этот момент всё в порядке. Он там, где ему место. — Прости, — бормочет ему Чонгук куда-то в шею, и когда его возлюбленный отстраняется, в квартире становится слишком холодно. — Не извиняйся за свои чувства, — аккуратно просит Тэхён. Чонгук открывает рот, чтобы ответить, но Тэхён быстро обрывает его быстрым поцелуем в губы. — И не смей говорить, что твои чувства глупы, потому что это не так. Я тебя кастрирую, если ты это сделаешь. На это Чонгук в самом деле фыркает.— У-у, извращенец.— Ты в буквальном смысле хуже, — закатывает глаза Тэхён. — Но ты любишь меня? — это предполагается как шутливое утверждение, но вместо этого звучит как вопрос, и Чонгуку хочется ударить себя за то, что он настолько не уверен в себе. Тэхён лишь мягко улыбается.— Да, люблю. Правда люблю.Чимин откашливается.— Как бы мне ни хотелось стоять здесь и смотреть, как вы флиртуете, как две старшеклассницы, но мне пора на работу, а Юнги… Чимин бросает на Юнги взгляд, который делает его намерения настолько очевидными, что глаза Чонгука почти закатываются. — Я… э-э… мне нужно вернуться в общежитие. Знаешь. Типа, ну, дела братства, — он как можно небрежнее пожимает плечами в попытке спасти своё дерьмовое оправдание, и Чонгук решает, что на этот раз он достаточно мягок, чтобы подыграть. — Да. Хорошо, — это единственный ответ, который сейчас может сформулировать Чонгук. — Ладно, идите и делайте то, что должны, — в голосе Тэхёна слышится сарказм, а затем он подходит к ним, уже подталкивающий обоих к двери. — Мы без вас будем вести себя как настоящие ангелы. — Вы, ребятки, лучше бы больше не трахались на диване, или кастрировать здесь буду я, — угрожает Чимин. — Как ты смеешь обвинять меня, дитя Божье, в совершении таких ужасных злодеяний! — восклицает Тэхён, давя рукой другу на грудь и медленно оттесняя к выходу. Чимин продолжает подозрительно смотреть на него и уже открывает рот, чтобы отругать Тэхёна за ребячество, но Юнги кладет руку ему на спину и пытается вывести за дверь. — Мы же не хотим опоздать, — неубедительно объясняет он, и Чимин бросает на своего парня злобный взгляд, но затем лишь надувает губы и позволяет себя увести. — Мы вернемся вечером. Просто будьте осторожны и убедись, что Чонгук принял лекарства. А также… Юнги захлопывает за собой входную дверь прежде, чем Чимин успевает продолжить свою болтовню, и Чонгук почти улыбается выходкам своих друзей — почти. В какой-то момент единственным звуком в квартире становится слабое жужжание кондиционера, а затем Тэхён с ухмылкой поворачивается к Чонгуку. — Господи, я думал, они никогда не уйдут.— Это так очевидно, — комментирует Чонгук, и Тэхён закатывает глаза. — Ты можешь поверить в его лицемерие? Знаешь, сколько раз я лежал в постели, смотрел в потолок и молился великому на Небесах, чтобы он пришел и спас меня, потому что они чертовски громко трахаются, думая, что я сплю? Чонгук пожимает плечами и подходит к дивану, чтобы устроиться на удобных подушках. — Мы были не лучше.— Эй, я уже три месяца воздерживаюсь. Три месяца. Я должен получить награду, — спорит Тэхён, пока в его глазах танцует озорство. И да, их друзья предоставили им достаточно возможностей потрахаться так громко, как они хотели, на всех возможных поверхностях, пока их не будет. Три месяца назад Чонгук ухватился бы за такую возможность и трахал бы Тэхёна до тех пор, пока тот не увидел бы звезды, но сейчас мысль о близости камнем лежит у него в животе, и Чонгук чувствует себя опустошенным.