глава 29

Это была боль.Это была настоящая, ноющая, разрывающая сердце боль, которая жгла каждый раз, когда кто-то упоминал его имя. Это была та самая боль, которую Чонгук предвидел, но которая оказалась ещё хуже; как бы он ни готовился, всё равно оказалось невозможно больно. Это было похоже на то, как в пятнадцать лет, когда Чонгук, неуклюжий, неловкий и несмышлёный, впервые в жизни поцеловал другого парня под фейерверком в канун Нового года. Тогда было больно. Это была та боль, что осталась позади.Это было разбитое сердце.Так что Чонгук не хотел испытывать её снова. Потому что никто никогда не учил его, как справляться с душераздирающей болью от разбитого сердца; болью, от которой его внутренности разрывались в клочья. Никто никогда не учил его, как справиться с потерей. Никто никогда не учил его, что в жизни люди приходят и уходят, и что это нормально. Потому что нормальные люди должны двигаться дальше после этого дерьма. Нормальные люди должны неделю плакать над дерьмовыми комедиями со своими лучшими друзьями, прежде чем снова встать на ноги. Однако Чонгук не нормальный и никогда им не будет. Поэтому, когда парень, наконец, снова начинает дышать, он, спотыкаясь, поднимается на ноги и выходит из переулка на тротуар. Чонгук смотрит направо, видит большую неоновую вывеску бара, в котором иногда бывает, и чуть не вздыхает с облегчением — по крайней мере, он не оказался на полпути через всю Корею. Он ловит такси, и до «Махони» всего пятнадцать минут езды. Чонгук выглядит дерьмово. Он знает это. Это же не ракетостроение и всё такое. Нельзя войти в шестидневный кокаиновый запой и выйти из него, выглядя безупречно. Поэтому он не удивляется, когда Марк, сидящий за столиком, где он и его друзья уже развалились, замечает его и озабоченно хмурит брови. — Ты в порядке, парень? — спрашивает он, когда Чонгук подходит к ним. — Ты, как бы, э-э-э… — Как дерьмо выгляжу.Марк смеётся.— Да, выглядишь дерьмово. Тяжелая ночь?— Суровая жизнь, — сухо замечает он.Чонгук узнаёт двух парней, которые сидят за тем же столом, как друзей, с которыми Марк часто зависал. Они были своего рода подонками — из тех, кто на вечеринке накачивает девушек выпивкой и тайком снимает секс-видео, просто чтобы быть придурками. Чонгук никогда не понимал, почему Марк околачивается вокруг них, потому что, хотя парень и был дилером, на самом деле он не был мудаком. — Кого я заменяю? — спрашивает Чонгук.— Джексона, — говорит Ёндже. — Он бросил нас в последнюю минуту, потому что его девушка попросила. — Думаешь, её киска такая уж вкусная? — делает грубое замечание высокий долговязый парень с загорелой кожей и розовыми волосами. Если память не подводила Чонгука, он был второкурсником из Таиланда с именем, слишком сложным для произношения, поэтому все звали его просто Бэмбэм. — Должно быть, сам Святой Грааль или что-то вроде, — цокает Ёндже. Марк хмурится.— Серьезно, парни? Не будьте придурками.— Это шутка, не принимай близко к сердцу, — фыркает Бэмбэм, закатывая глаза, прежде чем схватить Чонгука за запястье и усадить рядом с собой. — Пей, — перед ним ставится стопка того, что Чонгук признает за текилу, и у него даже нет времени на колебания, потому что он уже запрокидывает голову и опрокидывает первую стопку. Ёндже присвистывает.— Я уже могу сказать, что у нас есть чемпион! Чонгук быстро узнает, что друзья Марка — это безрассудные и разрушительные люди, с которыми ему и нужно быть рядом. К тому времени, когда они готовы выйти из второго бара, они уже вдоволь пьяны, но Бэмбэм достает маленький пластиковый пакетик с белым порошком и качает его в воздухе, многозначительно покачивая бровями. Это и есть тот кайф, который нужен Чонгуку. И чёрт — это же хорошая дурь. Этот товар лучше любого дешевого кокаина, сдобренного пищевой содой или метамфетамином, который Чонгук нюхал последние шесть дней. Он был чист и плавно поднимался к носу, прежде чем стечь в горло. Эффект не был мгновенным из-за того, что за почти неделю в организме Чонгука побывало достаточно кокаина, но когда он наконец ударил, парень почувствовал, будто оказался на вершине мира. На вершине мира, насколько это вообще возможно. — Я слышал, ты теперь педик или что-то в этом роде, — замечает Ёндже. Уже одиннадцать, и они прошли через несколько баров, прежде чем выбрать клуб в качестве финальной остановки. Чонгук хмурится, глядя на стакан с виски и затем с силой швыряя его на барную стойку. — Что?Ёндже пожимает плечами.— Разве ты не встречаешься с Ким Тэхёном? Никогда не считал тебя таким… — Нет, — шипит он, сжимая стакан так, что костяшки пальцев становятся бело-красными. Последнее, о чём хочет говорить Чонгук, это о парне, которого он так отчаянно пытался забыть. Он не хочет думать о том, счастлив ли Тэхён. Он не хочет думать о том, чувствует ли Тэхён себя таким же пустым, как и он, и пытается ли найти способы заполнить бездонное пространство в груди. Или, может быть, он уже влюблен, а Чонгук — единственный, кто не может двигаться дальше. Да, Чонгук определенно не хочет об этом думать. — Правда? — ухмыляется Ёндже. — Ты это ему говорил, когда сосал его… Суровый удар в голень от Бэмбэма заставляет Ёндже взвизгнуть от удивления и наклониться, чтобы потереть ногу. — Какого чёрта?!Бэмбэм ободряюще улыбается Чонгуку, игнорируя непрекращающиеся проклятия от Ёндже. — Он пошутил.Чонгук просто смотрит на янтарную жидкость и золотое свечение стеклянных кубиков, а его пальцы сжимают стакан, покачивая мини-айсберги. — Неважно, — бормочет он, допивая остатки слишком быстро, прежде чем вскочить со стула и извиниться походом в туалет. Он пуст, если не считать Марка, который стоит, прислонившись к кафельной стене, с зажженной сигаретой во рту. — Здесь нельзя курить, — говорит Чонгук, нахмурившись, потому что его слова напоминают о тех временах, когда Юнги беспечно курил в их общей комнате. — Хочешь? — спрашивает Марк, показывая пачку с надписью «Ньюпорт» на обложке. Это не то, что курит Юнги. Если бы Чонгука спросили несколько месяцев назад, он бы ответил «Нет» и сморщил нос от отвратительного запаха. Однако Чонгук несколько месяцев назад — это не Чонгук сейчас. Сейчас он просто пытается найти больше способов убить свою печаль. — Ага, — говорит он, вытаскивая сигарету из коробки и зеркально отражая Марка с фильтром во рту. Марк достает зажигалку. Это простой металлический флакончик, который он открывает, вызывая голубое пламя. Чонгук глубоко втягивает дым в легкие, вспоминая все предупреждения, но не заботясь об этом. Он держит его там, пойманный в ловушку, думая о том, как его легкие, должно быть, ненавидят его за то, что он так мало заботится о смоле, которая прилипнет к трахеям. Он жаждет кислорода, но не раньше, чем все его тело получит сообщение, что ему нужно сделать что-то, что сделает его боль меньше. Он выдыхает, задыхается, дым застревает в горле, глаза слезятся. — Ты в порядке, парень? — Марк похлопывает его по спине. — В первый раз? Чонгук кивает.— Да, не очень-то из меня курильщик.Марк урчит.— Не начинай, приятель.Дым вьется вокруг них и заставляет нос Чонгука гореть, когда они наполняют свои легкие преждевременной смертью в тишине. — У тебя что-нибудь осталось? — спрашивает Чонгук после долгого молчания. — Да, — говорит Марк, отталкиваясь от стены и вытаскивая из заднего кармана ещё один пакетик. Он колеблется, нахмурив брови, — но, может быть, тебе стоит воздержаться от этого дерьма? Чонгук хмурится.— Почему?— За последние три часа ты занюхал пятнадцать дорожек. Рискуешь передозировкой. Чонгук пожимает плечами.— У меня уже иммунитет.Марк прищуривается.— Но все же…— Ребята, вам весело без нас? — всё, что собирался сказать Марк, оборвалось, когда Ёндже и Бэмбэм вошли в ванную. — Вы ничего не скрываете от нас? — дразнит Бэмбэм, кривя губы в ухмылке. Марк не успевает ответить, как Ёндже выхватывает у него пакетик и тащит Чонгука в кабинку туалета. — Ребята, я не думаю, что…— Не будь занудой, — дразнит Ёндже. — Нам всем хорошо. Тебе же хорошо, Чонгук? Младший молча кивает, не обращая внимания на чувство стыда, которое он испытывает, когда на лице Марка появляется недовольство. — Да, но мне — нет, так что вы, засранцы, развлекайтесь одни, — сердито рычит Марк, прищурив глаза и плотно сжав губы, прежде чем развернуться и неуклюже выйти из уборной. Логическая сторона Чонгука знает, что ему не следует прижиматься к стене туалетной кабинки вместе с Ёндже, который готовит дорожки на крышке унитаза. Это определенно антисанитарно, но ни один из них не в здравом уме, чтобы наплевать. Бэмбэм прислоняется к запертой двери, словно наблюдатель. Ёндже делает дорожки длиннее, чем Марк, и толще. Он быстро скользит по поверхности, прежде чем запрокинуть голову и передать эстафету Чонгуку. На мгновение, Чонгук смотрит на дорожки с поджатыми губами. Ёндже говорит: — Бери столько, сколько хочешь, у нас много, — и он знает, что это плохая идея. Он пьян и уже переборщил с пятнадцатью дорожками, но он безрассуден и не в порядке, а Чонгук просто хочет быть в порядке. Никто не может остановить его, когда он пожимает плечами и держит свёрнутую купюру между дрожащими пальцами. Он хочет, чтобы кто-нибудь остановил его, дал ему хорошую пощечину. Ему хочется, чтобы Юнги вышиб дверь, вытащил его из клуба и обозвал тупицей. Он хотел бы, чтобы Юнги дал ему ещё один шанс, он позволил бы Чонгуку окончательно сломаться и медленно начал бы подбирать кусочки души мальчика и пытаться собрать их вместе. Однако, конечно, ничего этого не происходит, и довольно скоро Чонгук занюхивает вторую дорожку, в то время как Ёндже готовит ещё две бок о бок. Если бы это была книга или фильм, кто-нибудь бы спас Чонгука до того, как он откинул голову после четвертой дорожки. Если бы это был фильм, Ёндже бы заметил, что зрачки Чонгука были чертовски расширены, а его руки так дрожали, что он даже не мог держать прямо свёрнутую сотню вон, когда зашёл на пятый круг. Однако это реальность, а реальность — дерьмо. И в этой реальности Чонгук не знает, как жить, поэтому он заигрывает со смертью. Кайф надолго замолкает. Ёндже предполагает, что ещё одна дорожка действительно ударит по нему, но Бэмбэм становится голосом разума и говорит им подождать, потому что пять дорожек чистого кокаина — не то же самое, что и пять строк дорожек дешёвого дерьма, смешанного со всеми видами химических веществ. Поэтому Бэмбэм засовывает остатки наркотика в ботинок, прежде чем они возвращаются в бар и заказывают ещё выпивки. Эффект обрушивается на Чонгука через несколько минут: сила удара почти заставляет стакан скотча выскользнуть из его рук и разбиться на миллион крошечных кусочков на мраморный пол. Это хороший вид кайфа, что заставляет Чонгука чувствовать себя суперменом. Это своего рода оцепенение разума, эйфория, которая заставляет его глотать алкоголь, как будто у него нет печени, прежде чем присоединиться к рою тел на танцполе и вжиматься в какую-то случайную цыпочку, пока его член не станет наполовину твердым. Её лицо не такое приятное, но кокаин затуманивает его суждения и заставляет его хотеть трахнуть всех. Однако, к счастью, Бэмбэм, который видит затруднительное положение парня, отстегивает девушку от Чонгука, прежде чем оттащить его и пробормотать: «Поверь мне, ты не хочешь проснуться рядом с кем-то вроде неё». Это всё здорово, и Чонгук не думает ни о чём и ни о ком. Мысли свободны от светлых волос и оливковой кожи, сейчас они переехали на далекую планету, и Чонгук может сосредоточиться на том, как безумно свободно он себя чувствует. Он подпрыгивает на носках, на лбу бисеринки пота. Он на вершине мира, но бармен слишком долго делает гребаный коктейль, и Чонгуку становится невтерпёж. Кажется, проходит целая вечность, однако как только он берёт свой бокал в руки, он практически бежит обратно на танцпол к Ёндже, напиток плещется и разливается повсюду. Его тело гудит, и он чувствует, как теряет связь с окружающим миром. Неважно, что Чонгука невозможно любить. Неважно, что Тэхён не хочет иметь с ним дело. Не важно, что он чертовски разочаровал своего лучшего друга. Не важно, что он причинил боль Чимину. Не имеет значения, что он манипулирует и разбивает сердца уже столько лет. Да, его душа изношена, и его кости скрипят под давлением, как заброшенный вековой дом. Да, он, вероятно, умрёт до того, как ему исполнится тридцать, но это не имеет никакого значения для Чонгука — в любом случае никто не будет скучать по нему. Он был вырван из старых книг. Он был исчезающими тенями рассвета, которые испарялись за горизонтом, как только вставало солнце. Чонгук не поэтически красивый, он не капля росы, отражающая утренний свет. Он не был успокаивающим запахом дождя, и он не держал галактики внутри себя — скорее черную дыру. Чонгук — пустая оболочка. Ничего, кроме кожи, натянутой на скелет, и пустоты внутри; лишь оболочка, чтобы убедить людей, что он есть кто-то, что он есть что-то. И Чонгук пытается сказать себе, что это хорошо. Всё в порядке. Даже если его губы дрожат при мысли о том, чтобы сказать, что он чего-то стоит. Дать себе повод жить. Однако это не имеет значения. Ничего не важно, и Чонгук мечтает никогда не спускаться с седьмого неба. Поэтому он танцует до тех пор, пока конечности не начинают кричать ему остановиться, и пьёт до тех пор, пока от одной мысли об алкоголе не начинает сводить желудок. Он практически трахает языком цыпочку, чье лицо слишком расплывчато, но она, должно быть, выше семи, потому что Ёндже поднимает большие пальцы вверх, прежде чем сказать что-то вроде: «Я знал, что ты не педик». Чонгук слишком пьян. Он слишком накачен, и басы музыки отражаются во всём его теле. Всё чувствует эйфорию, даже если женщина, с которой он целуется, на вкус как сигареты — ничего общего со вкусом Тэхёна.