глава 1. Долгожданая встреча

       Месяц пролетел в лихорадочном, сладком хаосе. Ярогорск и Фростберг из крошечных комочков превратились в более осознанных, громких и требовательных младенцев с уже чётко проявившимися характерами.

        Ярогорск был громким, нетерпеливым, с таким же «яростным» плачем, каким обещали его глаза.

       Фростберг же плакал тихо, но упорно, и успокоить его было сложнее — нужны были долгие укачивания и монотонное пение.

       Но главным событием того месяца стало не это. Однажды вечером, когда Союз пытался накормить сразу двух орущих наследников, а Рейх, уже заметно окрепший, готовил бутылочки на кухне, тот обернулся к нему. В его глазах была решимость, смешанная со страхом.

       — Союз, — сказал он тихо, но чётко. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

       Тон был таким серьёзным, что Союз мгновенно насторожился, хотя внешне остался спокоен.

         — Говори.Только потише, а то эти два полководца снова начнут операцию «Штурм кухни».          Рейх (сделал глубокий вдох):

     — Германия… мой сын… он жив. И я знаю, где он.

       Союз медленно поставил бутылочку, которую только что взял. Шум в голове заглушил на секунду даже крики детей.

       — Где? — спросил он одним словом.

       — У Швейцарии. Я… я отдал его ему перед самым крахом. Швейцария держал нейтралитет. И… и прятал его. Всё это время. А теперь… теперь я хочу его увидеть. Я хочу, чтобы он приехал. Сюда. Я… я доверяю тебе. Я знаю, что… что ты не причинишь ему вреда.

         Эти слова — «я доверяю тебе» — прозвучали громче любого признания в любви. Это было сдачей последнего оплота, передачей самого ценного, что у него осталось.

        — Позови, — просто сказал Союз. — Разумеется, пусть приезжает.

       Через три дня на пороге дома появился Швейцария — невозмутимый, бесстрастный, а рядом с ним — мальчик лет тринадцати.

        Высокий, худощавый, с черными волосами и острыми, такими же красными глазами.

         В его позе, в его взгляде читалась та же надменная осторожность, что когда-то была у его отца, но без той лютой силы — лишь защитная скорлупа испуганного подростка.

      Первая встреча в прихожей:

      Германия (увидев Рейха, замер. Глаза его расширились. Он не бросился в объятия, а только тихо выдохнул):

    — Отец?

        Рейх (не мог говорить. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и просто обнял его, прижав к себе, закрыв глаза. Его плечи дрожали).

       — Гер… прости… прости меня…

        Германия (стоял неподвижно, потом его руки медленно обняли отца в ответ, и он уткнулся лицом в его плечо):

       — Я думал… я думал, ты…

       — Я знаю, — прошептал Рейх. — Знаю.

          А потом взгляд Германии упал на Союза, который стоял в дверном проёме гостиной, молча наблюдая за сценой. Мальчик мгновенно отстранился от отца, встав в защитную позу. Его глаза стали ледяными.

        — Он, — сказал он без эмоций. — Почему он здесь?

        Первые недели были тяжёлыми. Германия не доверял Союзу ни на йоту. Он держался от него подальше, отвечал односложно, а в его присутствии напрягался, как струна.

         Он видел, как Союз заботится об отце, как тот позволяет ему… всё. Видел их тихие разговоры, нежные прикосновения. И это, кажется, сбивало его с толку ещё больше. Как враг может быть так… мягок?

        Перелом наступил случайно, недели через три. Рейх, несмотря на прогресс, всё ещё быстро уставал.

         Однажды после обеда его скрутила внезапная мигрень — наследие беременности. Он побледнел и попросил Союза отвести его в спальню.

        Германия наблюдал из-за угла, как Союз, не говоря ни слова, бережно подхватил его отца на руки, как нёс его наверх, прижимая к себе, и как его огромная ладонь нежно гладила спину Рейха, пока они поднимались.

      Позже, когда Союз спустился один (Рейх уснул), он застал Германию в гостиной. Мальчик сидел на диване, скрестив руки, и смотрел в пол.

       — Он… часто так? — вдруг спросил Германия, не глядя на него.

      — Голова? Да, бывает, — спокойно ответил Союз, садясь в кресло напротив, но не слишком близко. — После… всего. Организм слабый. Восстанавливается медленно.

       — И ты… ты всегда так? — Германия поднял на него взгляд, и в нём уже не было ненависти, было сложное, подростковое недоумение.

       — Всегда что?

      — Заботишься о нём. Как будто… как будто он твой.

      Союз внимательно посмотрел на него.

        — Он и есть мой, — сказал он просто, без вызова. — Так же, как ты — его. Это не отменяет того, что было. Но определяет то, что есть сейчас.

       Германия промолчал, но что-то в его позе изменилось. Скорлупа дала трещину.

       А потом он увидел их. Ярогорска и Фростберга. Когда Рейх, чувствуя себя лучше, впервые принёс младших сыновей в гостиную, чтобы познакомить со старшим братом, реакция Германии была шокированым.

        Он стоял, остолбенев, смотря то на двух младенцев на руках у отца, то на огромного Союза, который с привычной ловкостью взял одного из них, чтобы разгрузить Рейха.

       — Это… это что? — вырвалось у Германии.

       — Твои братья, — сказал Рейх, и в его голосе прозвучала смесь гордости и робкой надежды. — Ярогорск и Фростберг.

      Германия (медленно подошёл ближе, с недоверием разглядывая маленькие личики):

     — Братья… От… от него?

       Союз (кивнул, покачивая на руках Фростберга, который устроился, уткнувшись рубиновым глазом в его грудь):

      — От нас. Наполовину.

         Германия молча смотрел, как его отец, тот самый грозный Третий Рейх, нежно целует в лоб золотоволосого Ярогорска, а потом поднимает глаза и улыбается ему, Германии.

       И в этой улыбке было столько тепла, столько простого, человеческого счастья, что последние льдинки недоверия в душе тринадцатилетнего мальчика дрогнули и начали таять.

       Он не стал обнимать Союза на следующий день. Не стал называть его как-то иначе. Но он перестал вздрагивать, когда тот проходил мимо.

       Стал брать у него из рук бутылочку для братьев. Однажды вечером Союз, занимаясь бумагами, почувствовал на себе взгляд. Германия сидел в другом конце комнаты и просто смотрел на него, будто пытался разгадать сложную головоломку.

       Союз встретился с ним взглядом и кивнул. Германия, после секундной паузы, кивнул в ответ. Это было немного. Но для их странной, собранной из обломков семьи — это было всё. Новый мост был построен.

      Хрупкий, но настоящий. И теперь в доме, где когда-то царили только боль и ненависть, жили пять существ: двое бывших врагов, их общий сын-подросток из прошлой жизни и двое новорождённых — живые символы их нового, невозможного и такого трогательного мира.

Хм.... интересно продолжение будет..?