Глава. 21 Это была маска что бы выжить

      Вопрос от samsonovakp :

    —ну раз вопросы писать не кому то в дело вступаю я! вопрос, я знаю что он будет пытаться но всё же рейх не сможет... ну вы поняли

      Ответ:

     — я не совсем поняла вопроса , но если вы имели ввиду он том что Рейх будет пытаться самовыпилится и у него не получится?🤔 То да конечно у него не получится😌😏 , у меня на него дохрена планов , не время его убивать...😈

  ‼️‼️ ПРОДОЛЖЕНИЕ ‼️‼️

         Союз сидел в кресле, уставившись на спящего Рейха, но не видел его. Перед глазами проплывали не шрамы и не загипсованная рука, а совсем другие картины. Тёплые, пропахшие хвоей и свободой.

     💭💭💭

        Солнечные лучи пробиваются сквозь густую листву. Где-то далеко зовёт их охрана, но они, два юных наследника, прячутся в кустах, подавив смех.

      «Дураки! — шепчет он, молодой Союз, с ещё не огрубевшим голосом. — Мы же уже у речки!»

Рядом с ним тот мальчишка, Рейх, — худощавый, с острым, умным лицом . Его глаза горят озорством.

       «— Я им сказал, что мы пошли грибы собирать для ботаники! Они поверили!»

      —«Ага, а сам про ястребиное гнездо забыл?» — он толкает его плечом. —«Тише! Услышат!»

         Они выбираются на поляну, и Рейх оглядывается, убедившись, что вокруг никого нет. На его лице появляется та самая, знакомая, дерзкая ухмылка.

     —«Смотри!»

         Он сбрасывает сорочку, и со спины у него прорастают два небольших, но уже крепких, переливчатых крыла.

        Они трепещут на солнце, отливая перламутром и золотом.

          Союз смотрит на них, заворожённый, как и всегда. Его собственное умение — могучая сила — было грубее, приземлённее. А это... это была настоящая магия.

       —«Покатаешь?» — просит он, не в силах скрыть надежду.

            Рейх смеётся, разбегается и взмывает в воздух. Он парит над поляной, делая немыслимые виражи, и его смех звенит чище колокольчика.

           Потом опускается, красный от напряжения.

         —«Ты слишком тяжёлый! — запыхавшись, говорит он. — Я тебя не подниму!»

        —«Попробуем вместе! — не сдаётся Союз. — Я оттолкнусь!»

          Они пытаются. Рейх хватает его за руки, изо всех сил махая крыльями. Союз отталкивается ногами от земли.

           Они поднимаются на полметра и с хохотом падают в густую траву, кувыркаясь и споря о том, кто виноват.

              Они всегда были вместе. Против всех. Против скучных учителей, против надоедливой охраны. И особенно — против него. США.

            Образ другого мальчишки, сына Великобритании, возникает в памяти — нахальный, щёголеватый, с идеальным пробором и дорогой тросточкой, которую он вечно норовил подставить кому-нибудь под ноги.

          —«Эй, деревенщины! — кричит он им, завидев на прогулке. — Опять в грязи копошитесь? Или у вас это называется «государственные дела»?»

            Рейх сразу сжимается, его крылья нервно подрагивают, готовые спрятаться. Он ненавидел, когда над ними смеялись.

            А он, Союз, шагал вперёд, сжимая свои уже тогда мощные кулаки.

        —«Сам-то? Папочкина сумочка? Боишься испачкать свои кружевные панталоны?»

         США злобно бледнел.

      —«Ты сейчас получишь, коммуняка!»

          Они сходились в драке — грубой, яростной, мальчишеской. США был хитер и быстр, но против грубой силы Союза и ярости Рейха, который вцеплялся в него сзади, ему было не устоять.

           Они валялись в пыли, рвали друг другу одежду, пока не прибегали воспитатели.

         И всегда, всегда США, проиграв, вопил самым противным голосом:

       —«Я папе всё расскажу! Вам обоим влетит! Он вашу precious(драгоценную)Европу по ниточкам распустит!»

         И они получали наказание. Но это того стоило. Потому что потом они вдвоём, сидя в карцере, переглядывались и начинали смеяться.

       Они были вместе. Против этого зазнайки. Против всего мира.

     🚫💭🚫

         Союз вздрогнул, вернувшись в реальность. В тёмной комнате перед ним лежал не тот весёлый мальчишка с сияющими крыльями, а сломленный, искалеченный человек.

         На его спине не было переливчатых крыльев — лишь уродливые шрамы. А в его душе не было смеха — лишь пустота и желание умереть.

        —«Что... что с нами случилось? — пронеслось в голове у Союза с пронзительной, почти физической болью. — Мы же... мы же ненавидели его вместе. Мы же мечтали изменить мир. Вместе. Как мы дошли до этой пропасти? Как я позволил этому случиться?»

          Он смотрел на спящее лицо, искажённое страданием даже во сне, и впервые за долгие годы ненависть уступила место чему-то другому.

         Чему-то горькому, щемящему и безумно тяжёлому. Это было сожаление. Сожаление о том мальчишке с крыльями. О той дружбе.

         О том мире, который они могли построить, но не построили. И который теперь лежал в руинах, как и его друг.

          Он медленно потянулся и поправил одеяло на плече Рейха. Жест был неловким, почти нерешительным. Но это был не жест победителя к побеждённому. Это был жест одного одинокого человека к другому, потерянному во тьме.

          Союз сидел в кресле, и тьма за окном медленно сменялась предрассветной серостью. Но он не видел ни рассвета, ни спящего человека перед ним. Он видел другую тьму — ту, что накрыла их много лет назад.

           Тот день. День, когда Рейху исполнилось четырнадцать. Должен был быть праздник. Но вместо подарков и смеха — гулкая, зловещая тишина в коридорах дворца, перешёптывания слуг, испуганные взгляды.

       И страшное слово, которое он тогда впервые по-настоящему осознал: «война».

            Они стояли в их тайном месте — на заброшенной смотровой площадке. Рейх был бледен, его обычно такие живые глаза были огромными от ужаса.

         —«Отец... он отдал приказ... — прошептал он, и голос его сорвался. — Мы... мы напали...»

        Союз молча сжал его плечо. Ему тоже было страшно . Но он был сильнее. Должен был быть сильнее.

        —«Ничего, — сказал он грубо, но с неподдельной уверенностью. — Всё обойдётся. Мы же всегда вместе».

         Рейх посмотрел на него, и в его взгляде была настоящая паника.

       —«А если... если нам придётся... драться? Ты же за них...»

        —«Не придётся! — резко оборвал его Союз. — Мы не будем драться. Мы... мы будем переписываться! Тайно! Обещай! Обещай, что будешь присылать письма! Чтобы я знал, что ты в порядке!»

        Рейх кивнул, сжав его руку так сильно, что кости хрустнули.

      — «Обещаю. И ты тоже. Обещай!»

       —«Обещаю», — сказал Союз.

         И они держали слово. Письма приходили редко, с оказией, написанные торопливым, нервным почерком.

        Сначала Рейх писал о страхе, о тоске по дому, о том, как ненавидит всё это.

        Потом письма стали короче. Суше. В них стало меньше чувств, больше формальности.

        А потом... потом они и вовсе прекратились.

          Потом была победа. Унизительный для Германии мир. Исчезновение старого порядка. На смену Отцу-Империи пришёл старший брат — Веймарская Республика, нервный, слабый, вечно дрожащий от страха перед кредиторами и соседями.

         Союз пытался писать. Не отвечали. Он слышал слухи. Что Рейх замкнулся в себе. Что он много читает. Что он... изменился.

          И вот, на одной из международных конференций, куда съехались все, чтобы пировать на костях поверженной Германии, он увидел его.

          Рейх стоял в стороне, рядом со своим бледным, заискивающим братом. Он был одет в строгий, почти что траурный костюм. Он вырос, вытянулся.

         Его детская угловатость сменилась худощавой, острой элегантностью. И на его лице... на его лице была улыбка. Вежливая, холодная, идеально отутюженная маска.

           Какой-то дипломат, уже изрядно пьяный, прошёл мимо и громко бросил своему соседу:

         —«Смотри-ка, сынок монстра, развязавшего бойню, приехал учиться хорошим манерам!»

           Рейх не дрогнул. Не покраснел. Не опустил глаз. Его улыбка даже не дрогнула. Он просто продолжал смотреть в пространство перед собой, словно не услышав ничего.

         Союз, сердце которого колотилось от ярости за него и от дикого желания подойти, наконец, не выдержал. Он пересек зал и остановился перед ним.

        —«Рейх», — выдохнул он.

           Тот медленно перевёл на него свой взгляд. Глаза... Боже, его глаза. Они были такими же, как на портретах — яркими, пронзительными.

        Но в них не было ни тепла, ни узнавания. Только лёд. Глубокий, непробиваемый лёд. И эта улыбка не касалась их ни капли.

       —«Союз, — его голос был ровным, вежливым, без единой эмоциональной нотки. — Сколько лет. Как поживаешь... друг?»

          Последнее слово прозвучало как насмешка. Вежливая, отстранённая насмешка.

         Союз онемел. Он смотрел на эту маску и не видел behind it. Он видел только лёд и пустоту.

        —«Я... я писал тебе», — глупо выпалил он.

         «Да? — брови Рейха чуть приподнялись в притворное удивлении. — Должно быть, письма затерялись. Прости. Дела... ты понимаешь».

          И он снова улыбнулся. Эта улыбка резанула Союза больнее любого оскорбления. Потому что он понял.

         Понял, что его друг... его друг мёртв. Его убили. Убили война, унижение, поражение. А на его месте возник это — холодный, расчётливый незнакомец с глазами-льдинками и идеальной, ничего не значащей улыбкой.

         «Да... — с трудом выдавил Союз. — Понимаю».

         Он развернулся и ушёл. И больше не пытался писать. Он похоронил того мальчишку с крыльями в глубине своей памяти.

        А потом... потом пришёл Гитлер. Потом пришёл новый Рейх. И лёд в тех глазах сменился огнём. Холодная маска сменилась фанатичной яростью. И началась новая война. Та, что должна была стать последней.

         🚫💭🚫

       Воспоминание отступило, оставив во рту вкус пепла. Союз смотрел на измождённое лицо на подушке, на те самые губы, что когда-то растягивались в ледяной, вежливой улыбке, а теперь были приоткрыты в беспомощном сне.

          —«Он надел маску тогда, — прошептал он про себя. — Чтобы выжить. Чтобы спрятать боль. А я... я поверил этой маске. Я увидел лёд и решил, что это и есть он. И возненавидел его за это. А под маской... под маской всё это время был всё тот же мальчишка? Тот, кого сломали? И я... я добил его?»

         Он медленно потянулся и дрожащей рукой провёл по спутанным, влажным от пота волосам Рейха. Жест был бесконечно усталым и бесконечно горьким.

          «Прости, — подумал он, не зная, к кому обращается — к тому мальчишке, к тому незнакомцу с конференции или к тому, кто лежал перед ним. — Прости, что не разглядел. Прости, что не попытался пробиться. Прости, что добавил тебе боли... друг».

          Последнее слово прозвучало в его голове без насмешки. С горьким, запоздалым сожалением.

П.р.о.д.о.л.ж.е.н.и.е...... с.л.е.д.у.е.т......

Вот и продолжение как я и говорила опубликовано в субботу😌,  если хотите что бы продолжение вышло быстрее то вы знаете что делать звёздочки🤩✨️ и комменты💬 и продолжение выйдет , а если комментов много то выйдет через 2 или же через день🤯 , но это всё зависит от вас , мои дорогие😘