Глава 13. Первое июля

Птички поют, собаки гавкают, в воздухе чувствуется запах сирени, бабушкиных пирожков и лета, которое продолжается до сих пор.

Сегодня первое июля.

Адель проснулась (половину ночи она размышляла о Великой Отечественной Войне, потому что заснуть под храп деда было невозможно, и пришлось решать мировые проблемы в голове), потянулась, чуть не сломав позвоночник, и пошла умываться.

Придя в ванну, она посмотрела в зеркало и сразу же увидела свои кудри, которые снова торчали в разные стороны, словно у неё в голове поселился взбесившийся осьминог. Она умылась, почистила зубы до идеального блеска (и чуть не стерла эмаль, потому что «идеальный блеск» в её понимании — это когда зубная паста заканчивается быстрее, чем терпение) и стала приводить свои кудри в порядок. Кудри она расчесала пальцами (расчёска — враг, как и любой, кто попытается подойти к её голове с этим инструментом), посмотрела на себя, подмигнув отражению.

— Шайбакова, если ты сегодня не возбудишь Наташу на дискотеке, то почему ты вообще Шайбакова? — спросила она у зеркала.

Зеркало промолчало, но Адель решила, что это знак согласия.

После всех водных процедур кудрявая пришла на кухню, где сидели её любимые бабушка и дедушка. Те, кто поддерживали её всегда и во всём. Никогда не ругали, не били (хотя дед однажды кинул в неё тапком, когда она перепутала соль с сахаром, но это была случайность — тапок пролетел мимо и попал в кота, который после этого неделю на деда косо смотрел). Те, кому Адель действительно доверяла и очень сильно любила.

Дед как всегда уткнулся носом в газету (там была статья про рекордный урожай картошки в соседней области, и дед почему-то воспринимал это как личное оскорбление), а бабушка спокойно пила чай и рассматривала свой огород, где сорняки уже начинали строить планы по захвату власти.

Девушка плюхнулась на стул, сразу закидывая в рот печеньку.

— Доброе утро.

— Доброе, внученька. Выспалась? — поинтересовалась старушка, взглянув на внучку.

Кудрявая молча кивнула, закидывая в рот ещё две печеньки.

— Ну и хорошо. Месяц так быстро пролетел, сегодня уже первое июля.

— Да ладно, пролетел, — сказал дед, отложив газету. — Это не месяц пролетел, это твои пирожки с картошкой так быстро исчезают. Я вчера пять штук положил в вазу, а через час остался один. Я думал, это Адель, а оказалось, я сам их съел и забыл.

— Дедик, ты с ума сходишь, — усмехнулась Адель, набивая рот пирожком.

— С ума схожу? А кто на прошлой неделе искал очки полчаса, а они у него на лбу были? Что молчишь, внучка?

— Это были не мои очки, это моя коллективная память меня подвела.

Адель вдруг замерла. Пирожок застрял в горле. Она закашлялась, бабушка испуганно хлопнула её по спине, и кусок картошки вылетел прямо в кружку с чаем деда.

— Спасибо, внучка, — сухо сказал дед, глядя на свой чай. — Теперь у меня не чай, а картофельный суп.

— В смысле месяц? — выдавила Адель, проигнорировав дедов сарказм. — В смысле первое июля?

Да ну нахуй. Только недавно она ругалась с матерью из-за того, что не хотела ехать в деревню («Я там даже интернета нет!»). Только недавно она впервые увидела Наташу — ту самую, с русыми волосами и карими глазами, в которых хотелось утонуть. Только недавно она нашла здесь настоящих друзей, с которыми ей весело даже без телефона (хотя Дима всё равно постоянно зависал в ТикТоке и подходил к компании только ради бесплатных бабушкиных пирожков).

Съев ещё пару печенек, пирожок с картошкой, и запив всё это абрикосовым компотом (дед к тому моменту уже покинул кухню, потому что его чай был безнадёжно испорчен), кудрявая пошла обратно в свою комнату. Там она развалилась на кровати и начала вспоминать всё, что произошло за этот месяц.

Новые друзья, драка с Димой (Адель всё-таки выбила ему зуб, но лысый сам напросился). Бомж на ферме, который обломал первый поцелуй с Наташей. Они всё же поцеловались через три дня на фоне красивого заката, и Адель тогда поняла, что ради этого момента стоило терпеть храп деда и Диму с его ТикТоком.

Прыгающая змея, которая, как оказалось, просто хотела греться на солнце, но Дима орал на неё так, что змея уползла с чувством глубокой обиды. Бабка в автобусе, которая избила Диму своей сумкой (тот не умеет вовремя молчать). Дебильная продавщица, которая видимо не хотела продавать кудрявой шоколадку (жадина). Псих в заброшке, который чуть не убил всю их компанию.

И ещё много случаев, которые Адель уже и не вспомнит. Ведь за этот месяц произошло столько всего, что если писать в школе сочинение «Как я провёл своё лето», то даже одной тетради на 96 листов не хватит. Придётся покупать пять таких и всё равно писать мелким почерком.

Сегодня в планах компании было пойти в ДК на дискотеку. Адель уже представляла, как из старых колонок будут долбить песни из 90-х. Она была к этому готова, ибо каждый божий день слышала подобное из старого радио, которое в их доме называли «Вера». Честно, уши начинали потихоньку вянуть от этой музыки. Но ничего не поделаешь, приходится слушать. Особенно когда на второй минуте «Белых роз» дед начинает подпевать, и это звучит так, будто раненый лось пытается издать брачный крик.

— Адель, ты там жива? — крикнула бабушка.

— Пока да, бабуль! Но если дедик начнёт петь «Владимирский централ», то нет!

— Не начну! — обиженно ответил дед из другой комнаты. — Я сейчас «Мурку» запою!

Адель закрыла лицо подушкой.

_______

Прошло достаточно много времени, около шести часов. За это время Шайбакова уже успела:

1. Подобрать себе образ, в котором пойдёт на дискотеку (дело святое — перемерила все футболки в чемодане, четыре раза меняла джинсы, в итоге остановилась на тех, которые надела первыми, потому что устала).

2. Помочь бабушке на огороде (вырвала три морковки вместо сорняков и съела два яблока, которые просто протёрла об футболку; бабушка сказала: «Ты бы ещё морковку вместе с землёй съела», а Адель ответила: «Баб, там кальций, полезно для костей»).

3. Потом помочь на кухне (чуть не спалила дом, потому что зажгла спичку, и та случайно выпала из рук, упав на газету с рекордным урожаем картошки; дед успел затушить её своим тапком, после чего полдня нюхал тапок и подозрительно косился на Адель).

4. И «поиграла» с соседским котом, который был бешеный, исцарапал ей руки и чуть не вцепился в лицо, но та успела отскочить, после чего обматерила его всеми матами, которые только знала.

— Ах ты мразь мохнатая, я тебя во все щели долбила, пидор полосатый блять нахуй сука нахуй! Я тебе хвост скручу, гнида! — орала Адель, отбиваясь от кота.

Соседская бабка повернулась.

— Господи... Я думала, у Марфы внучка хорошая, а она вон как выражается-то... А ещё говорит, что в церковь ходит!

— Я хожу в церковь! — возмутилась Адель.

Кот, услышав это, сделал стойку, но Адель уже ретировалась к забору.

Шайбакова оставила кота в покое (хотя он ещё долго сидел на заборе и сверлил её взглядом серийного убийцы) и стала рассматривать всё, что было вокруг. И тут она увидела, что у соседей растёт виноград.

— Опачкии, — радостно сказала кудрявая, потирая ладони.

Адель перелезла через забор, футболка немного порвалась, осталась дырка, зацепилась кроссовком, когда перекидывала вторую ногу, и чуть не упала лицом в крыжовник.

— Ебааать! — Адель влетела в куст спиной, обломала три ветки и обнаружила, что одна ягода всё же застряла у неё в волосах. — Ну хоть что-то...

Оттряхнувшись (и выудив из кудрей крыжовник, который она тут же съела), Шайбакова аккуратно, на цыпочках, пошагала к винограду. Уже через пять секунд она стояла около заветной грозди.

— Ну вот ты где, мой сладкий, — прошептала она, протягивая руку. — Иди сюда, я тебя не обижу, я тебя только съем...

Только она потянула руку к винограду, как услышала звук, который ненавидит с самого детства. Звук, от которого кровь стынет в жилах, а волосы встают дыбом (впрочем, у Адель волосы и так всегда стояли дыбом, но сейчас они зашевелились с удвоенной силой).

Гуси.

Повернув голову, она увидела четырёх гусей. Они стояли в ряд, словно элитный отряд спецназа, и смотрели на неё с явным намерением разорвать в клочья.

— Ебучий случай... — прошептала Адель. — Пацаны, давайте договоримся. Я беру одну гроздь, вы делаете вид, что меня нет. Всё по-честному. Я даже поделюсь.

Главный гусь — огромный, белый, с чёрными глазами убийцы — сделал шаг вперёд.

— Ну чего ты? — заискивающе сказала девушка. — Ты же умный птах. Ты же понимаешь, что конфликт — это плохо. Давай жить дружно, как в мультике про кота Леопольда. Я — Леопольд, ты — мышь. Ну, или гусь.

Гусь злобно зашипел.

— Ребята, ну серьёзно, — Адель начала медленно пятиться. — У меня подруга есть, Наташа. Она меня ждёт. Если вы меня убьёте, она расстроится. А расстроенная Наташа — это страшно, поверьте. Она в прошлый раз, когда Дима меня обидел, накричала на него так, что он пошёл цветы покупать. Цветы, карл! Причём не мне, а ей, потому что испугался.

Гусь не оценил. Он рванул с места с такой скоростью, что Адель не успела даже моргнуть.

— БЛЯЯЯТЬ, ИДИ НАХУЙ!

Секунда — и Адель уже перелезала обратно через забор. Но гусь оказался проворнее. Он успел укусить её за ногу.

Визг раздался на всю улицу такой силы, что у соседской собаки поджался хвост, а дед выронил газету и перекрестился.

— СУЧЁНОК БЛЯТЬ! ЭТО БЫЛО БОЛЬНО, ТЫ ПОНИМАЕШЬ? Я ТЕБЕ ВИНОГРАД ОТРАВЛЮ, ПОНЯЛ? Я ВЕРНУСЬ С ЯДОМ!

В порыве адреналина она забыла, что матерится на всю улицу, и что бабушка с дедом это слышат. Шайбакова всё-таки перелезла обратно на свою территорию, но опять зацепила футболку за забор, и та порвалась полностью, оставив девушку лишь в спортивном топике.

— СВОЛОЧЬ! ЭТА ФУТБОЛКА БЫЛА ЛЮБИМАЯ! ОНА НА ТРИ РАЗМЕРА БОЛЬШЕ БЫЛА, В НЕЙ БЫЛО УДОБНО СПАТЬ!

Кудрявая сразу побежала в дом.

— Адель, что случилось? — спросила бабушка, протирая стакан.

— ГУСИ! — крикнула Адель, пролетая мимо.

Шайбакова забежала в свою комнату и начала рыться в чемодане, ища другую футболку. Надев футболку (белая, с надписью «Адель всегда права»), она свалилась на кровать.

— Чтобы я ещё хоть раз в жизни попёрлась за этим ёбаным виноградом... — шёпотом говорила девушка, глядя в потолок. Пауза. — Не, я всё равно потом вернусь за ним. Только когда будет темно. И с ножом. Я им покажу, где раки зимуют.

Из кухни донесся голос деда:

— Внучка, я слышал, как ты материлась! Твоя мать была бы недовольна!

— Мать слушает «Фабрику звёзд» и считает, что Шнуров — это гений современной поэзии, дедик! Её мнение ничего не значит!

— А моё?

— Твоё — да, твоё мнение — святое!

— Тогда иди помой посуду.

— Дед, меня ногу укусили! Я инвалид!

— Какой ты инвалид? Ты пять минут назад через забор прыгала со скоростью олимпийского чемпиона!

— Адреналин, деда! Адреналин закончился — нога отвалилась!

Бабушка вздохнула и пошла мыть посуду сама.

_______

Время 19:13.

Адель начала собираться.

Она надела джинсы «white ass», которые сшила сама, сверху — белую рубашку, которую она расстегнула на две пуговицы, и чёрный галстук, завязанный слегка небрежно, «как у рок-звезды, которая устала от славы, но всё ещё хочет, чтобы её замечали».

На пальцы нацепила пару колец (одно дедушкино, обручальное, которое он потерял двадцать лет назад и до сих пор не нашёл, а второе — найденное на дороге, с большим синим камнем, который выглядел как стекло, но создавал нужное настроение). На уши — серёжки с крестами (потому что «я, может быть, и грешница, но стильная грешница»).

Поправила пирсинг на губе и в брови.

Посмотрелась в зеркало.

— Шайбакова, — сказала она своему отражению, — ты как всегда ахуенно выглядишь. Если Наташа сегодня не растает, значит, у неё проблемы с восприятием реальности.

Зеркало молчало, но Адель заметила, что отражение ей подмигнуло. Или ей показалось.

Теперь можно смело идти и соблазнять Наташу под хиты из 90-х.

— Сегодня ты моя, Булатова, — прошептала Адель, беря с тумбочки пачку вишнёвых сигарет (игровая приставка для влюблённых, как она их называла). — Я спою тебе «Люби меня, люби» и надеюсь, что ты не сбежишь...

_______

Пока кудрявая шла до ДК походкой пьяного деда Петра (которого она встретила по пути; он сидел на лавочке, пил квас и рассказывал, как в молодости «вон ту берёзу посадил», хотя все знали, что берёзу посадил его брат, а дед Пётр просто мимо проходил), на неё накинулась какая-то псина.

Огромная, лохматая, с глазами, в которых читалось: «Я тебя съем, и даже не подавлюсь».

— ДА ВЫ ЗАЕБАЛИ БЛЯТЬ! — заорала Адель на весь посёлок. — ЧТО ЗА ДЕНЬ СЕГОДНЯ? СНАЧАЛА КОТ, ПОТОМ ГУСИ, ТЕПЕРЬ ТЫ?!

Шайбакова рванула с такой скоростью, будто ей сказали, что где-то пиво бесплатно раздают, а она — самая быстрая открывашка в мире.

Спокойным шагом до ДК идти минут пятнадцать. Адель преодолела путь за шесть.

Её кроссовки дымились. Дыхание сбилось. Кудри развевались как знамя на ветру.

В один момент, когда девушка уже подбегала к зданию, она повернулась, схватила с дороги камень и кинула в пса. Тот заскулил, видимо, послал её далеко и надолго (Адель так и не разобрала, на каком языке он скулил, но интонация была явно нецензурная), и убежал в кусты.

Шайбакова отдышалась, выпрямилась, поправила кудри (которые за время забега превратились в нечто среднее между гнездом птицы и антеной для приёма сигнала), повернулась и увидела своих друзей.

Они стояли в десяти метрах и ржали.

Дима держался за живот и сползал по стене. Виолетта вытирала слёзы. Влад пытался что-то сказать, но из него выходили только хрипы.

— Ты... ты... — начал Миша и снова зашёлся смехом.

— Я что? — грозно спросила Адель.

— Ты бежала так, будто за тобой черти гнались! — выдавил наконец Дима. — Я никогда в жизни не видел такого спринта!

— За мной гналась собака, Дима! Она хотела меня съесть!

— Она была размером с таксу, Адель! — заржала Костенюк.

— ТАКСЫ КУСАЮТСЯ! — заорала кудрявая. — И потом, у неё были бешеные глаза! Я выросла в городе, я не умею оценивать размеры опасности!

— Ты выросла в городе, где бездомных собак больше, чем в этом посёлке коров! — не унимался Миша.

— Адель, ты просто ищешь приключений на свою задницу, — улыбнулась Саша. — Признай уже.

Адель усмехнулась и пошла к ним.

И тут она увидела Наташу.

Та стояла чуть поодаль, опираясь плечом о стену, и смотрела на Адель с такой нежностью, что у кудрявой внутри всё перевернулось. Наташа была в красивом, нежно-голубом платье, которое было выше колена самую малость — ровно настолько, чтобы выглядеть романтично, а не вызывающе. Волосы были распущены и аккуратно лежали на плечах. Губки, глазки накрашены неброско, но со вкусом.

Ну богиня.

Просто богиня.

Адель почувствовала, как её сердце делает кульбит, а потом начинает отбивать чечётку.

— Привет, — сказала она, подходя к Наташе.

— Привет, — улыбнулась Булатова. — Я видела твой забег. Очень грациозный. Особенно когда ты камень кинула.

— Я меткая, — гордо сказала Адель.

— Ты кинула его в дерево, Адель. Собака убежала сама, потому что испугалась твоего крика.

— ...Это была тактическая хитрость. Я отвлекла её внимание.

— Конечно, дорогая, — Наташа погладила её по щеке. — Как скажешь.

Адель молча притянула её за талию, и чмокнула в губы.

— Ёбаный в рот... — простонал Миша, закрывая лицо руками. — Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что вы встречаетесь... Они же целуются при всех! Совсем совесть потеряли!

— Блять, пора бы уже начать, — ответила ему Катя, закатив глаза. — Они уже сколько времени вместе, а тебя до сих пор шокирует поцелуй.

— Меня шокирует не поцелуй, а то, как Адель это делает! Она целует Наташу так, будто та — последний пирожок в мире!

— Дима, ты невыносим, — засмеялась Виолетта.

— Вы подходите друг другу, девчонки, — промолвил Влад, поправляя очки. — Как масло и хлеб. Как коньяк и сигареты. Как Дима и тупые шутки.

— Эй! — возмутился Дима.

— Адель, ты единственный человек, который смог найти подход к её сердцу, — добавила Гастелло. — Мы пытались знакомить Наташу с парнями, она их посылала. А ты появилась, сказала какую-то хрень и выиграла джекпот.

— Я не говорила хрень, — возразила Адель. — Я сказала, что в её глазах звёзды отражаются ярче, чем на небе. Это поэзия!

— Это клише, — фыркнул Дима.

— Ах ты, беззубый! — Адель сделала шаг в его сторону, но Наташа удержала её за руку.

— Не надо, милая. Он того не стоит.

Адель с Наташей переглянулись, улыбнулись, и все зашли в здание.

Дом культуры — место, где проводятся нудные концерты по любому поводу (от дня рождения депутата до «внезапного» приезда проверяющих из района), дискотеки каждую субботу и на каждый праздник (кроме 9 мая, потому что в этот день там митинг и бабки в платках поют «Катюшу»), и на каждой из дискотек дерутся пьяные мужики. Ничего необычного, в общем. Ритм жизни такой.

Компания прошла внутрь, и к их удивлению, здесь было достаточно много подростков. Обычно в ДК тусовались либо совсем дети (которых родители скидывали «на культуру»), либо старики, которым больше некуда пойти, а сейчас — полно молодёжи.

— Боже, я уже думала, что тут вся молодёжь повымирала и остались одни бабки из хора «Родные напевы», — сказала Виолетта, оглядываясь.

— Поддерживаю, — проговорил Миша, кивая. — Я в прошлую субботу пришёл, а там дед с гармонью пел «Ой, цветёт калина». И все бабки плакали. Я тоже чуть не заплакал, потому что понял, что это моя судьба — провести всю юность под аккомпанемент гармошки.

Ребята прошли дальше, осматриваясь. За старым столом (стол помнил ещё советские времена, о чём говорили выцарапанные на нём надписи вроде «Коля + Лена = любовь» и более современное «Здесь был Вован 2015») сидел какой-то пацан в зелёной кепке. Перед ним — ноутбук, две огромные колонки с двух сторон, на одной из которых стоит банка пива. Из колонок долбил трек Михаила Круга «Фраер».

Неудивительно. В ДК до сих пор считали, что современная музыка — это «это ваш рэп непонятный», а нормальная — когда про жизнь, про тюрьму и про то, как «Владимирский централ — ветер северный».

На соседнем столе стоял хавчик (бутерброды с колбасой, печенье, конфеты, чипсы) и алкоголь — несколько бутылок дешёвого пива, бутылка водки (судя по этикетке — местного разлива, пахнущая чем-то медицинским) и коньяк.

Компания мигом подошла к столу. Все сразу закинулись едой и остались довольными.

Адель заприметила бутылку коньяка, причём не дешёвого. На этикетке было что-то написано по-французски, и выглядела бутылка дорого.

— Ребят, кто будет? — перекрикивая музыку (Круг сменился на «Мурку» в исполнении неизвестного певца, и дед Адель был бы в восторге), спросила Шайбакова, показывая друзьям бутыль.

Все сразу согласились, даже Наташа.

— Ахуеть, — удивилась Адель, округлив глаза. — Ты же вроде ничего крепче вина не пьёшь. Я помню, как ты в прошлый раз отказалась от водки, сказала, что «это отрава».

— Ещё как пью, дорогая, — Наташа взяла бутылку из рук Адель, покрутила в руках и поставила обратно. — Ты просто не замечала. Я предпочитаю быть паинькой при тебе, чтобы ты чувствовала себя ответственной за мою нравственность.

— Это подло, — сказала Адель.

— Это тактика, — улыбнулась Наташа. — Работает же? Ты ведь при мне ещё ни разу не напивалась до потери сознания.

— Потому что я — образец трезвости и целомудрия!

Дима подавился печеньем.

— Ты?! Образец?! Адель, две недели назад устроила пьяный дебош на ферме у дяди Гриши и пыталась доить козла!

— Он был похож на козу! Я перепутала!

— У козла было имя — Боря! И он тебя боднул!

— А ты ходил к зубному вставлять выбитый зуб! — парировала Адель. — И не выёбывайся, а то я сейчас снова тебе его выбью, но уже с двух рук.

Девушка разлила коньяк по пластиковым стаканчикам (которые пахли чем-то химическим, но на фоне коньяка это было неважно). Кто-то выпил залпом (Миша, не почувствовав вкуса, только шумно выдохнул), кто-то небольшими глотками (Наташа пила медленно, с видом знатока, хотя Адель подозревала, что она просто делает вид).

— За лето! — провозгласила Виолетта, поднимая стакан.

— За то, чтобы оно не кончалось! — добавила Катя.

— За то, чтобы Адель больше не била меня по лицу! — вставил Дима.

— За то, чтобы Дима научился держать язык за зубами, — усмехнулась Адель.

Выпили, закусили, теперь можно и потанцевать.

Из колонок заиграло что-то медленное — «Белые розы» в какой-то ремиксной версии, от которой хотелось то ли плакать, то ли танцевать вальс.

— Адель, пойдём, — позвала Наташа, протягивая руку.

— Ты хочешь танцевать медляк? — Адель приподняла бровь. — Прямо сейчас? При всех?

— А ты стесняешься?

— Я? Стесняюсь? — Адель встала, поправила галстук и взяла Наташу за руку. — Дорогая, я настолько не стесняюсь, что сейчас устрою такое, что Миша покраснеет до корней волос.

— Я уже краснею! — крикнул Миша из угла, где они с Димой и Владом облокотились о стену.

— Молчи, мальчик, взрослые танцуют, — ответила Адель.

Она обхватила Наташу за талию, притянула к себе. Булатова положила руки ей на плечи. Они медленно покачивались в такт музыке, и Адель чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— Знаешь, — прошептала Наташа, — я никогда не думала, что буду танцевать медляк с девушкой под «Белые розы» в деревенском ДК.

— А я никогда не думала, что влюблюсь в девушку, которая умеет доить коров и бояться гусей, — ответила Адель.

— Я не боюсь гусей!

— Ты в прошлый раз, когда мы гуляли мимо фермы, обошла её за километр!

— Потому что там был тот самый гусь, который на меня кидался!

— Так ты боишься гусей! Признай!

—...Только одного.

— Я запомню. На свадьбе будем ставить гусиный тост.

— Какой ещё свадьбе? — рассмеялась Наташа.

— Той, которую мы сыграем, когда нам исполнится по восемнадцать. Я уже всё придумала. Пригласим Диму, чтобы он заплакал, Мишу, чтобы он играл на гитаре, и того гуся — в качестве свидетеля.

— Ты ненормальная.

— Я влюблённая, это хуже.

Потанцевав ещё немного, Адель отошла в туалет, так как тошнота начала подступать к горлу.

Через пару минут к Наташе подошёл какой-то черноволосый парень, которому на вид было лет семнадцать-восемнадцать. Он был в модных джинсах, белой футболке и с такой уверенностью на лице, будто он здесь главный.

— Привет, не против познакомиться? — спросил он, слегка заикаясь. Видимо, волновался.

Наташа повернулась к нему.

— Против, я в отношениях.

Дима с Мишей засмеялись.

— А они вон смеются, значит, ты врёшь? — парень кивнул в сторону пацанов.

— Нет, не вру, — спокойно ответила русоволосая. — Они смеются, потому что ты лох. Отвали от меня.

— Ну чего ты ломаешься, киса? Давай знакомиться, или пошли хотя бы потанцуем, — предложил парень, делая шаг вперёд и нагло кладя руку на бедро Наташи. Прямо ниже платья.

— Я сказала нет, отъебись, и убери руки от меня, — грубо сказала девушка, и голос её стал металлическим.

Ребята перестали смеяться.

Дима напрягся. Миша сдвинул брови. Влад сделал шаг вперёд.

Но они опоздали.

Они увидели Адель.

Кудрявая смотрела на руку парня на бедре Наташи, и в её глазах горело что-то такое, от чего даже колонки, казалось, сбавили громкость.

— Ах ты тварь... — прошипела Шайбакова.

Она сорвалась с места и быстрым шагом пошла к ним. Секунда, две, три.

Она хватает парня за плечо и разворачивает к себе лицом. Он был выше неё на голову. Но Адель, не долго думая, махнула головой вперёд и со всей дури ударила его лбом прямо в нос.

Голова у Адель была твёрдой. В детстве она случайно разбила ей стену в коридоре (мать до сих пор не замазала трещину и рассказывала гостям, что это «дизайнерское решение»).

Парень отшатнулся, схватился за лицо. Кровь хлынула моментально — ручьём по футболке, по рукам, на пол.

Шайбакова поправила кудри и сделала шаг вперёд.

— Ты долбаёб? — спросила она ледяным тоном. — Тебе русским языком сказали нет! Какая часть слова «нет» тебе непонятна, лошара? Первая буква? Вторая? Или тебе нужно нарисовать и объяснить на пальцах?

Парень мычал, зажимая нос.

— Я тебя спрашиваю! — Адель повысила голос. — Ты понял, что нельзя трогать чужих девушек?

— Ты... ты сумасшедшая... — выдавил он.

— Нет, — усмехнулась Адель. — Я та, кто сейчас тебе вторую руку переломает, если ты не свалишь отсюда за три секунды. Раз.

Парень попятился.

— Два.

Он развернулся и почти побежал к выходу, оставляя за собой кровавые следы.

— Три — иди нахуй! — крикнула ему вслед Адель.

Только она сделала уверенный шаг вперёд, чтобы запугать его ещё сильнее, как тут подбежала Наташа, оттащив её в сторону. Девушка посмотрела на русоволосую вопросительным взглядом.

— Аделечка... — Наташа дышала тяжело, но в глазах горел не страх, а что-то совсем другое. — Милая, давай пожалуйста без драк, умоляю тебя, — быстро начала говорить Булатова, положив ладони на щёки кудрявой.

— Но он тебя трогал! — возмутилась Адель. — Он посмел к тебе прикоснуться! Только я имею право тебя трогать!

— Я знаю, — Наташа погладила её большими пальцами по скулам. — Я знаю, родная. Но не надо из-за таких даже пачкать руки. Он не стоит того, чтобы ты из-за него в полицию попала. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Даже если ты это делаешь ради меня.

— А если ради тебя, то можно.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что я тебя люблю. А значит, я обязана следить, чтобы ты себе ничего не сломала. Особенно руки. Они мне нужны для... — Наташа сделала паузу и хитро улыбнулась. — ...обнимашек.

— Только для обнимашек?

— Да.

Адель молча кивнула.

— Хорошо, извини, — прошептала она и опустила глаза. — Просто... я увидела, как он тебя трогает, и меня будто переклинило. Я не подумала.

Наташа улыбнулась, притянула Адель к себе, целуя в губы. Не чмок — в «чмоке» было бы мало огня. Настоящий поцелуй. Глубокий, медленный, с языком. Адель ответила на поцелуй, положив руки на бёдра девушки.

Вокруг них происходило что-то — Дима свистел, Катя аплодировала, Виолетта кричала «Дайте им воздух!», — но для них ничего не существовало.

Через пятнадцать долгих секунд (Адель пересчитала их по ударам своего сердца — бух-бух-бух с перебоями) кудрявая отстранилась. Она смотрела Наташе прямо в глаза — карий и голубой встретились с двумя карими — и в этих глазах была такая уверенность, что Наташе стало тепло.

— Только я могу трогать тебя, — прошептала Шайбакова, и голос её дрожал от сдерживаемой нежности. — Только я, и никто больше. Никакие черноволосые козлы, никакие одноклассники, никто. Ты моя. Если я увижу, что кто-то тебя трогает, я ему руки переломаю. А потом ноги. А потом всё остальное.

Наташа тихо рассмеялась.

— Ты моя психопатка.

— Я твоя защитница, — поправила Адель, а затем опустила голову и начала целовать шею Наташи. Медленно, аккуратно, от уха до ключицы.

— Адель... — выдохнула Наташа.

— Что? — пробормотала та, не отрываясь от шеи.

— Здесь люди.

— И что?

— ...Зачем я вообще с тобой связалась, — простонала Наташа, но руку с затылка Адель не убрала, наоборот — сильнее прижала её голову к своей шее.

Из угла донеслось:

— Я сейчас лопну от нежности! — крикнула Виолетта.

— И от зависти, — добавил Дима. — Меня никогда так не целовали.

— Потому что ты Дима, — философски заметил Влад.

_______

Прошло два часа.

Все уже были выпившие, но мозг ещё работал (у некоторых на грани, но работал). Компания вышла на улицу подышать воздухом, потому что внутри воняло потом, алкоголем и сигаретами, а снаружи пахло травой, цветами и свободой.

Пацаны стояли в сторонке, курили. Дима пытался показать фокус с зажигалкой, но обжёг палец и теперь дул на него, тихо матерясь. Саша, Катя, Вилка и Вика стояли чуть поодаль и о чём-то разговаривали.

А чуть подальше от них, под старым клёном, стояли Адель с Наташей.

Одна рука Шайбаковой держала сигарету (вишнёвая, тонкая, дым тянулся вверх, растворяясь в тёмном небе), а другая лежала на талии русоволосой, большим пальцем выписывая круги на тонкой ткани платья.

Булатова, в свою очередь, рассматривала кудрявую. Долго, внимательно, как рассматривают картину в музее, когда решают, купить её или просто смотреть вечность.

Густые брови, на одной из которых красовался пирсинг. Глаза: один карий, тёплый как шоколад, второй голубой, холодный как лёд. Аккуратный нос, на переносице крошечные веснушки, которые летом выступали ярче. Пухлые губы с боковым лабретом — колечко блестело при каждом движении.

Не девушка, а произведение искусства. Или стихийное бедствие.

— Ты во мне сейчас дырку прожжёшь, — промолвила Адель, смотря на дым, который испарялся в звёздном небе.

— Я просто любуюсь, — тихо ответила Наташа.

Докурив сигарету, кудрявая потушила окурок о подошву кроссовка, аккуратно (чтобы не обжечь пальцы, потому что обожжённые пальцы — это больно, особенно когда ими потом нужно расстёгивать пуговицы на рубашке), и повернулась к Наташе. Положила вторую руку ей на талию и притянула к себе. Вплотную. Так, что между ними не осталось воздуха — только ткань платья и тонкая рубашка.

Булатова пару секунд смотрела на Шайбакову — на эти разноцветные глаза, на лёгкую усмешку, после чего тихо сказала:

— Поцелуй меня.

Адель прищурилась:

— А пожалуйста где?

Наташа закатила глаза, но улыбнулась:

— Поцелуй меня, пожалуйста.

— Вот это другое дело.

Адель выполнила её просьбу.

Она прильнула к её губам, аккуратно сминая их своими. Без спешки — как будто пила дорогое вино, которое нельзя проглотить залпом, нужно смаковать каждый глоток. Руки соскользнули с талии на бёдра, сжимая ткань платья и слегка приподнимая подол вверх.

Поцелуй был нежный, полный любви, со вкусом дорогого коньяка («французский, мать его», как отметила про себя Адель), блеска для губ («кокосовый, кажется, Наташин любимый») и вишнёвых сигарет («моих, родных»).

Наташа запустила пальцы в кудри Адель и слегка оттянула их — так, чтобы девушка запрокинула голову. Адель подчинилась, издав тихий звук.

В этот момент Дима, который случайно повернул голову, замер с сигаретой в руке.

— Мне кажется, или они там слипнутся навечно?

— Не лезь, — одёрнул его Влад. — У них любовь.

— У них что? У них HR-отдел какой-то, не любовь. Они целуются уже пять минут!

— А ты завидуешь?

— Я? — возмутился Дима. — Да ни капли. Просто... неудобно как-то.

— Отвернись и кури.

Дима отвернулся и так обиженно затянулся, что сигарета прогорела за три секунды.

Через двадцать секунд(или через час) Адель отстранилась, потому что воздух, к сожалению, не вечный, и даже самых лучших поцелуев не хватает, если не дышать. Она уткнулась лицом в плечо Наташи, сжимая ткань платья.

— Я люблю тебя, — прошептала Шайбакова, целуя ключицу русоволосой. Там, где бился пульс, быстрый и горячий. — Люблю тебя так сильно, что это пугает меня саму. Я никогда никого так не любила.

— Я тоже люблю тебя, — ответила Наташа, уткнувшись носом в макушку кудрявой. — И не бойся. Взаимная любовь — это не страшно.

— А что страшно?

— Что гуси нападут на меня, когда тебя не будет рядом.

Адель подняла голову и посмотрела на неё серьёзно:

— Я защищу тебя от всех гусей мира.

— Это моя любимая клятва, которую я когда-либо слышала.

Сейчас их не волновало ничего. Не то, что на них смотрят люди (Димин взгляд из-за угла был настолько красноречивым, что это можно было продавать как отдельный вид искусства). Не то, что Адель сегодня чуть не отпиздила пацана (и, кажется, сломала ему нос). Не то, что они бухие в хлам (хотя Наташа выпила всего три глотка коньяка и была почти трезва, а вот Шайбакова опьянела с первой рюмки, потому что вес у неё как у воробья).

Сейчас они были друг для друга.

И им было хорошо вместе.

_______

Через полчаса компания разошлась по домам.

Все были пьяные — языки уже заплетались, ноги не слушались, а координация пропала окончательно. Дима по пути упал на траву и захрапел так громко, что в соседнем доме залаяла собака.

— Я не понесу его, — сразу заявила Катя.

— И я, — поддержала Виолетта.

— Мужики, выручайте, — вздохнула Гастелло, глядя на Мишу и Влада.

— А почему мы? — возмутился Миша. — Он сам себя накачал! Мы ему не няньки!

— Потому что вы — его друзья, — резюмировала Адель. — А мы — друзья Наташи, и мы не настолько близки с Димой, чтобы таскать его пьяное тело по всему посёлку.

— Адель права, — кивнула Наташа, поправляя платье. — Мы вас подождём, но тащить не будем.

В итоге Диму волокли втроём — Влад спереди за руки, Миша сзади за ноги, а Катя шла рядом и периодически била его по щекам с криком «Проснись, идиот!» Он просыпался, бормотал «Где я? Кто вы?» и снова отключался.

Адель и Наташа шли чуть впереди.

Луна светила ярко, тени падали длинными полосами на траву.

— Сегодня было весело, — сказала Наташа.

— Ты про драку? Или про поцелуи?

— Про всё вместе.

— А я про поцелуи, — призналась Адель. — Драка была так, разминка перед десертом.

— Десерт?

— Ты. Ты мой десерт.

— Ты невыносима.

— Ты это говоришь как комплимент.

Наташа остановилась, положила ладони на щёки кудрявой и, глядя ей прямо в глаза, сказала:

— Это комплимент. Самый лучший. Ты невыносима, и я не хочу, чтобы ты менялась.

Адель улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Булатовой подкашивались колени.

— А я и не собираюсь.

Они поцеловались ещё раз. Коротко, на прощание.

— Завтра увидимся? — спросила Наташа.

— Конечно.

— Надеюсь, по пути ты никого не отпиздишь.

Адель засмеялась, чмокнула Наташу в щёку и пошла к своему дому, шатаясь чуть больше, чем следовало бы.

— Сладких снов, Булатова!

— И тебе, Шайбакова._______

Адель зашла в дом как можно тише, стараясь не дышать (потому что алкоголь изо рта пах за версту). Девушка прошмыгнула в свою комнату под громкий храп деда (храп был такой, что стены дрожали, и Адель иногда проверяла, не обрушился ли потолок).

Там она переоделась (натянула старую растянутую футболку с Чебурашкой, в которой спала уже три года) и увалилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Она уснула так быстро, что даже забыла смыть Наташин блеск с губ.

А во сне она улыбалась. Потому что ей снился тот самый гусь — теперь уже в костюме официанта, который подавал ей виноград на серебряном подносе и при этом кланялся.

А лето всё ещё продолжалось._______Ебать, что-то я прям разогналась.

Как вам? Пишите в комм!

Люблю, целую, обнимаю.💋