Глава 11. Хирургическое вмешательство в наши планы

Утро встретило Адель ослепительно ярким солнцем и звуками газонокосилки соседа, который, судя по всему, решил, что газон — это его личный враг номер один. Девушка открыла глаза и уставилась в потолок. В голове, как в плёнке старого фотоаппарата, начали проявляться те две недели. Всё по кругу. Улыбнувшись собственным мыслям, кудрявая поплелась умываться.

После всех водных процедур она пришла на кухню, где сидели её любимые старики. Дед листал газету с таким видом, будто там были ответы на все вопросы вселенной, а бабушка перебирала крупу — видимо, на случай ядерной войны.

— Доброе утречко, — хриплым голосом сказала Шайбакова, плюхаясь за стол.

— Доброе, внученька. Ну, как вчерашний день прошёл? — поинтересовалась бабушка, даже не поднимая головы.

— Ой, вообще классно. На речке посидели нашей дружной компанией, пообщались, — начала рассказывать Адель, мысленно вырезая из воспоминаний сцену с Наташей на кровати и эпопею с самогоном, которая тянула на отдельный фильм ужасов. — А ещё у Димы пёс Шарик забрал кроссовок, и мы все ходили забирать. Представляете, он так гордо на нём лежал, будто это была его законная кровать.

Бабушка с дедушкой сидели и слушали рассказы внучки с видом профессиональных психотерапевтов. Но у деда, как выяснилось, нюх был лучше, чем у служебной овчарки на посту.

— Аделечка, а ты мне скажи, вы там не пили? — спросил он внезапно, отрывая взгляд от газеты.

И тут у Адель сердце упало на пол, пробило бетонное перекрытие и отскочило где-то в районе подвала. Она сглотнула.

— Нет, не пили. А что?..

— Да просто что-то самогоном пахнет. И причём запах пошёл как только ты зашла на кухню. Прямо так и несёт, как от старого деда Петровича после праздников.

Шайбакова не знала, что ответить. Слова просто застряли где-то между «всё пропало» и «я в домике».

— Да ну, дедик... Тебе кажется, может это просто с улицы такой запах... — выдавила она, молясь всем богам, чтобы дед купился.

— Нет, моя хорошая, это не с улицы, окна-то у нас закрыты. И форточки тоже. И дверь. И вообще у нас герметичный бункер, а не дом.

— Аа, а я то думаю, почему в доме так жарко. Выйду, воздухом подышу, — быстро отмазалась Адель и вылетела во двор со скоростью болида Формулы-1.

Уже находясь во дворе, кудрявая начала обнюхивать свою одежду так усердно, что соседский кот, который наблюдал за ней с забора, явно начал сомневаться в её психическом здоровье. Вроде всё норм. Ничего не воняет, кроме её духов, которые она накапала полфлакона «на всякий случай». Как он догадался-то блять? Это остаётся загадкой для всех, включая экстрасенсов и бабушек у подъезда.

Через пару минут девушка вернулась в дом. Сидеть за одним столом с дедом, у которого нюх как у ищейки из отдела по особо важным делам, больше не хотелось. Шайбакова быстро помыла за собой стакан (и заодно всю раковину, потому что бабушка любит чистоту) и умчалась в свою комнату.

Там она упала на кровать, которая после вчерашнего времяпровождения с Наташей начала скрипеть ещё сильнее — теперь даже лёжа неподвижно. Усмехнувшись, кудрявая взяла со стола телефон, который отчаянно моргал сообщениями.

Она зашла в Telegram и сразу нажала на чат «Две лесбухи». Там все обсуждали то, на счёт чего договаривались вчера вечером — дружный поход в заброшенную больницу. Потому что нормальные люди в деревне летом сидят на речке и пьют лимонад, а эти — в заброшку собрались.

Владос(гений мира): Так что, мы во сколько пойдём?

Вика-гонщик: Давайте где-то в 21:30, в это время как раз потемнее будет. И страшнее. И вообще атмосфернее.

Саня Гастелло: Давайте. Дима, ты не забоишься?))

Даун тупой(Дима): Отвали, Сань. Я вообще ничего не боюсь. Даже пауков. Ну ладно, пауков боюсь. Но не этого!

Катька: Хахахах, Дим, ты рил боишься? Ты уже дрожишь 100%

Даун тупой(Дима): И ничего я не боюсь! Вот возьму и самый первый зайду туда. Первым! И даже не обоссусь.

Аделич: Ну-ну, посмотрим.)) Я уже достаю для тебя сменные штаны.

Пролистав сообщения, Адель заметила, что не было ни одного сообщения от Наташи. Странно. Может, спит до сих пор? Хотя она обычно просыпается от любого шороха, особенно если этот шорох — Адель, которая пытается украсть её печенье. Шайбакова решила узнать, чем же там занимается её любимая, и начала звонить ей.

Первый гудок. Второй. Третий, который уже начал вызывать лёгкую панику. И трубку подняли.

— Ало?

— Ало, Аделька. Ты что-то хотела? — послышался бодрый голос Булатовой. Кудрявой сразу стало спокойно, будто кто-то накрыл её тёплым пледом.

— Даа... Просто хотела узнать, чем ты занимаешься, просто смотрю в чате ничего не пишешь, думала, что что-то случилось... — Адель накручивала кудри на палец, смотря в потолок.

— Переживаешь за меня? — по голосу русоволосой было понятно, что она улыбается так широко, что это слышно даже через телефон.

— Вообще-то да, — твёрдо ответила Адель, ухмыльнувшись и покраснев. Хорошо, что разговор по телефону.

Девушки пообщались ещё минут десять и успели обсудить планы на вечер. Наташа сбросила первой, потому что ей нужно было помогать бабушке с огородом — тётя Зоя решила, что морковка не подождёт.

_______

Всё оставшееся время до вечера Адель страдала хернёй от скуки с таким профессионализмом, что достойна была как минимум медали. Смотрела фильмы, которые уже видела по три раза. Играла с чужим котом во дворе, который, судя по всему, был уверен, что он тут главный, а люди — его обслуживающий персонал. Плела колечки из бисера, который нашла в шкафу — получилось криво, но душевно. Рассматривала семейные фотоальбомы, где все были с причёсками восьмидесятых и усами, которые сейчас назвали бы «хипстерскими».

И когда ей стало уже нечем заняться, и она начала подозревать, что стены начинают шевелиться от её безделья, она решила сходить до магазина и купить себе что-то пожевать. Бабушкины пирожки, великая опора в трудную минуту, закончились. Трагедия.

Шайбакова собралась: надела шорты, майку, тапки (потому что в деревне все ходят в тапках, это закон) и пошла в магазин, который выглядел так, будто пережил Афганскую войну, потом девяностые, а потом его ещё и в качестве эксперимента бомбили. Здание накренилось, вывеска висела на честном слове и одном гвозде, а дверь скрипела так, что могла озвучить фильм ужасов без дополнительного монтажа.

Зайдя внутрь, Адель увидела продавщицу. Девушку сразу зацепил её макияж: ярко красные губы, как у клоуна на дне рождения, розовые румяна, которыми можно было красить забор, синие тени, похожие на синяки после драки и чёрные брови, нарисованные так, будто их по линейке делали. Кудрявая еле сдерживалась, чтобы не заржать в голос от такого ужаса. Внутри всё тряслось от подавленного смеха.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Адель с продавщицей, молясь, чтобы голос не дрожал.

— Цц, здрасте, — ответила та, цокнув и закатив глаза так, как будто мозг изнутри рассматривала. Или пыталась вспомнить, где припарковала свою метлу.

— Аэ... можно, пожалуйста, вот ту шоколадку? — спросила Шайбакова, показывая пальцем на «Алёнку» с самым невинным видом, на который была способна.

Женщина в очередной раз закатила глаза (Адель начала подозревать, что это у неё нервный тик), медленно встала, будто ей делали одолжение, взяла шоколадку двумя пальцами, как какую-то радиоактивную субстанцию, и бросила на стол так, что та возможно поломалась на молекулярном уровне.

— А поаккуратнее нельзя? — повышая голос, сказала кудрявая. В ней проснулась та самая Адель, которую лучше не бесить.

— Слышь ты, соплячка, ты мне тут указывать будешь? — начала наезжать продавщица, выпятив свою накрашенную губу.

— Вы не имеете права так со мной разговаривать, я тоже орать умею! — Адель почувствовала, как внутри закипает адская смесь из злости и веселья.

— Ах ты малолетняя хамка! Да я твою мать знала, она такая же была!

— Пошла нахуй, стерва. Вот тебе, подавись, — грубо сказала Адель, кидая на стол жалкие сорок рублей с такой силой, что монеты разлетелись в разные стороны, словно маленькие металлические партизаны. Забрав шоколад (который, увы, уже был поломан), она молча и гордо вышла, хлопнув дверью так, что с потолка что-то упало.

По пути домой Шайбакова проклинала эту продавщицу всеми словами, какими только можно и нельзя. Слова лились рекой, местные птицы начали записывать.

— Сучка, чтобы её камаз переехал, гнида намюлёванная, ебало себе разукрасила и ходит, выёбывается. Надо было ей ещё в рожу харкнуть, чтоб весь её макияж расплылся к хуям блять! — шла и возмущалась кудрявая, по пути кусая шоколад и даже не замечая, что жуёт его вместе с фольгой.

Проходя мимо соседского забора, она заметила того самого кота, который смотрел на неё с выражением «ну вот, опять эти люди со своими драмами».

— Чего смотришь? — спросила его Адель. — Я права была, да?

Кот моргнул. Адель решила считать это за «да».

Придя домой, девушка зашла в зал, где сидел дед с газетой — его отношения с прессой были серьёзнее, чем у некоторых с партнёрами.

— Дедик, ты прикинь, щас прихожу в магазин, а там такая продавщица поганая, прям... прям... я даже не знаю как выразить своё недовольство... — Адель размахивала руками, изображая весь масштаб трагедии.

— Матом можно, только чтобы бабушка не услышала. Она спит в комнате, но ты потише, — дед даже не поднял головы.

— Точно? — переспросила Адель с надеждой в глазах. Тот молча кивнул, переворачивая страницу. — Она такая сука, это пиздец! Она мне когда хамить начала, я хотела ей в её разукрашенное ебло прописать. Она вообще ахуевшая! У неё брови как у Брежнева, губы как пожарная машина, и характер как у дракона!

— Она со светлыми волосами была? С такой причёской, будто её током ударило?

— Да.

— Аа, так это тётя Катя, она никогда нашу семейку не любила, постоянно докапывалась до нас. Ещё твоей маме в школе жизнь портила, — повествовал старик, задумчиво почёсывая подбородок.

— Так вот почему она ко мне, как к говну относится... — задумчиво произнесла Шайбакова, начиная понимать всю глубину местной драмы.

— Ты ей в магазине хамила? — резко спросил дед, откладывая газету и сверля внучку взглядом.

Адель ничего не ответила, а лишь опустила голову вниз и начала разглядывать пол с видом провинившегося щенка.

— Значит, хамила... — дед замолчал на секунду. — И правильно сделала, так и надо этой твари. Давно пора кому-то её поставить на место.

— Фуух, я уж думала, что щас буду люлей получать, — выдохнула Адель, расслабляясь.

— За что? За правду? Иди лучше чаю попей, вон, бабушка печенье купила.

Адель чмокнула деда в щёку и упорхнула на кухню. Жизнь налаживалась.

________

Наступил вечер. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона — словно сама природа готовилась к предстоящему ужасу. Как договаривалась компания, все встретились на детской площадке.

Картина была эпичной. Дима, Влад и Миша катались на карусели (Влад потом наблевал в мусорку). Катя и Вика катались на качелях, пытаясь выяснить, кто выше взлетит. Саша и Вилка катались на горке, причём Вилка почему-то на животе, головой вперёд, чем вызывала панику у прохожих. А Наташа сидела на лавке и следила за ними, как мать за детьми в аквапарке — с усталым, но любящим выражением лица.

Адель тихо подошла к ней сзади, стараясь ступать бесшумно. Она уже занесла руки, чтобы обнять, как вдруг Наташа, не оборачиваясь, сказала:

— Я знаю, что ты здесь. Ты всегда шуршишь, как пакет с чипсами.

Адель усмехнулась, всё равно обняла её за талию и чмокнула в шею.

— Привет, любимая, — тихо поздоровалась Шайбакова.

— Приветик, Аделька. Ты сегодня какая-то особенно пахнущая. И нет, не самогоном, не бойся. Чем-то сладким.

— Шоколад ела. По дороге. С фольгой.

— Ты ненормальная, — рассмеялась Наташа.

— Скучала по мне? — шёпотом поинтересовалась Адель, вновь целуя шею Булатовой. Та прикрыла глаза от удовольствия.

— Конечно скучала, а ты по мне?

— Безумно скучала... Просто не представляешь как сильно... — также тихо ответила кудрявая, продолжая целовать Наташу. — Я даже колечко из бисера сплела тебе. Получилось ужасно, но с душой.

— Эй, голубки наши, вы там долго? — крикнула Вика с качелей, где она зависла в верхней точке.

— Тихо, не мешай им, — сказала Саша, улыбаясь и закатывая глаза. — Пусть наслаждаются, пока могут. В больнице им будет не до этого.

Адель усмехнулась, ещё раз чмокнула русоволосую в шею и выпрямилась, но руку с талии не убрала.

— Идёмте уже, герои, — позвал Влад, который успел вытереть рот после своего подвига на карусели. — Нас ждёт больница.

— И ужасы, — добавил Дима с дрожью в голосе.

— И приключения, — подмигнула Вилка.

— И моральная травма, — резюмировал Миша.

Компания двинулась в сторону заброшенной больницы — места, которое местные обходили стороной даже днём, а уж ночью...

_______

Заброшенная больница встретила их запахом сырости, старости и чего-то неуловимого, от чего по коже бежали мурашки. Здание мрачно возвышалось на фоне темнеющего неба, выбитые окна напоминали глазницы черепа.

Уже на входе Диму начало жёстко трясти. Так сильно, что стоявшие рядом услышали стук его зубов.

— Димон, ты же говорил, что не боишься, — сказал Влад, хитро улыбаясь и засовывая руки в карманы.

— Я... я не... не боюсь!.. Щас вот возьму и... самый... п...первый зайду... — заикаясь, промолвил лысый, сглатывая так громко, что это было слышно на всю округу.

Остальные молча переглянулись. Взгляды говорили: «Ну-ну, конечно». Но говорить ничего не стали — хотели посмотреть на шоу.

Дима топтался на одном месте минуты три, как конь перед барьером, который он не хочет брать. Ребята стояли сзади и ждали. Катя уже начала зевать.

— Дим, ты долго стоять будешь? — наконец поинтересовалась Вилка, закатывая глаза. — Мы тут до утра стоять не собираемся.

Дима повернулся, посмотрев на всех с выражением обречённого, после чего развернулся обратно и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Глубоко вздохнув, он вошёл в здание, шепча под нос: «Мамочка, я тебя люблю, прости за всё».

Все пошли за ним. Перед ними открылся "прекрасный" вид: стены исцарапаны, везде ветки, битое стекло, разные колбочки, и ещё много всякой хрени, которую лучше не трогать. Где-то капала вода. Звук отражался от стен, создавая жуткое эхо.

Ребята осмотрелись, и, не найдя ничего интересного (кроме сломанного стула, на который Вика тут же села и он развалился), пошли дальше.

Следующим был кабинет флюорографии. Зайдя внутрь, они увидели огромный старый аппарат, который очень сильно скрипел, словно жаловался на жизнь.

— Выглядит как инопланетный корабль, — заметил Влад.

— Или как то, чем лечили динозавров, — добавила Катя.

Там тоже не было ничего интересного, кроме пыли толщиной в палец.

— Блять, чёт пока нихуя нету, — недовольно сказала Катя, разочарованно пиная какую-то банку.

— Это временно, самое интересное мы оставим на потом, — сказал Миша, чуть не наступив на какую-то палку, торчащую из пола. — Вот оно, самое интересное. Осторожнее тут.

И самым интересным, по общему мнению, являлся хирургический кабинет, где, по слухам, проводилось много операций, во время которых большинство людей... ну, вы поняли. Местные говорили, что там до сих пор кто-то обитает. Но кто именно — легенды расходились.

Пройдясь по другим кабинетам — гинекологии (Вилка перекрестилась, хотя не была верующей), стоматологии (Дима побелел ещё сильнее) и регистратуре (где нашлась чья-то карточка 1987 года) — и не найдя там ничего, кроме пауков и ещё большего количества пыли, компания двинулась к хирургическому кабинету.

Коридор становился всё темнее. Свет от фонариков выхватывал из темноты то облупившуюся краску, то странные надписи на стенах. Кто-то написал «АЗАЗЕЛО» красной краской. Кто-то дорисовал ему рожки.

— Бля, ребят, я чёт боюсь... — тихо сказала Наташа, вцепившись в руку Адель.

— Не бойся, я рядом, — ответила Адель, которая шла впритык с ней, и обнимала её за талию, прижимая к себе. — Я тебя даже вынесу, если что. Я сильная, я вчера три банки огурцов открыла.

Булатова в ответ молча улыбнулась и чмокнула кудрявую в щёку.

— Ёпта, вы даже тут целуетесь, — сказала Вика, идя сзади них и подсвечивая фонариком прямо им в лица.

Девушки ничего не ответили. Шайбакова лишь ближе прижала к себе русоволосую.

И тут они дошли до хирургического кабинета. Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло холодом и чем-то металлическим.

Настало такое звенящее молчание, что стало немного некомфортно. А потом очень некомфортно. А потом просто жутко.

Ребята тихо вошли в кабинет — и тут у них чуть глаза из орбит не выпали.

Посреди кабинета стоял хирургический стол. Настоящий. Ржавый, но внушающий ужас. На полу валялись салфетки, которые были в крови. Или в чём-то очень похожем на кровь. Использованные шприцы валялись как попало. Несколько скальпелей блестели в свете фонариков. И всё вокруг было в крови.

Представили? А вот им и представлять не нужно. Они видели это здесь и сейчас.

— Это... это понарошку? — прошептал Дима. — Это чья-то шутка, да? Влад, это ты? Ты такой ужас мог придумать?

— Я больной, но не настолько, — ответил Влад, сглотнув.

Только они хотели пройти чуть вперёд, чтобы рассмотреть стол поближе, как вдруг из клубины кабинета, где была полнейшая тьма, даже для фонариков, послышались звуки.

Медленные.

Тяжёлые.

Шаги.

Топ. Топ. Топ.

Первым они увидели халат. Белый. Но весь в тёмных пятнах. Потом — резиновые перчатки, тоже в чём-то красном. А потом — мужчину лет пятидесяти с лишним, у которого лицо было в крови. И не только лицо. Он шёл медленно, хромая, и с каждым шагом всё ближе приближался к компании.

Он молчал. Просто шёл. И смотрел.

Сначала была тишина. Такая тишина, что слышно было, как бьются сердца всей компании в унисон.

А потом такой визг, будто в стадо свиней начали стрелять из ракетницы.

— АААААААА БЛЯЯЯЯЯ!!!! — заорал Дима первым, рванув к выходу.

— ВАЛИМ НАХУЙ!!! — поддержала его Вика.

— ЭТО НЕ ШУТКА!!! — завопила Катя.

Все резко рванули к выходу. Адель, не думая ни секунды, закинула Наташу себе на плечо (как мешок картошки, но очень красивый) и побежала к лестнице с остальными. Руки не дрожали — спасибо спорту и адреналину.

На лестнице Вилка, которая бежала последней и постоянно оглядывалась, случайно споткнулась о какую-то трубу и упала лицом вниз. С громким «ПШШШ» и матом, который заслуживал отдельной литературной премии.

Миша с Владом, не сговариваясь, подбежали к ней, подхватили под локти и потащили с собой вниз, буквально волоком.

— НЕ БРОСАЙТЕ МЕНЯ! — кричала Вилка.

— ДА НЕ БРОСАЕМ МЫ, ЗАТКНИСЬ И ПЕРЕБИРАЙ НОГАМИ!

И в один момент, когда они уже подбегали к выходу, когда спасительная дверь была в двух метрах, когда надежда уже коснулась их холодными пальцами...

...послышался оглушающий писк.

Такой громкий, такой резкий, что, казалось, барабанные перепонки сейчас лопнут как воздушные шарики.

Все резко заткнули уши и зажмурили глаза — это был рефлекс, неконтролируемый, животный.

И тут всё резко оборвалось.

Их всех ударили чем-то тяжёлым.

Удар пришёлся по головам — не смертельно, но достаточно, чтобы мир перед глазами сначала побелел, потом почернел, а потом исчез совсем.

_______

Что будет дальше — неизвестно.

Но тишина в заброшенной больнице снова стала полной.

Только слышно было, как где-то в глубине коридора шаркают тяжёлые шаги._______Опачкии. Ну как вам?

Срочно оформляем подписочку на тгк!!

Тгк: Кирпич фф

Люблю, целую, обнимаю.💋